Меделень
Шрифт:
Медленно, каллиграфическим почерком Моника вывела на линованной бумаге:
"Моника любит Дэнуца от всего сердца..."
Шесть старых, как мир, слов: шесть усеянных звездами тропических небес.
Белое платье куклы скрывало одну-единственную тайну: кармашек для любовного послания. Душа Моники была так же чиста, как платье ее куклы.
* * *
Ольгуца и Дэнуц шли вместе по двору. Они молча исследовали карманы своих пальто, где еще можно было обнаружить остатки от прошлой зимы. Дэнуц нашел билет на каток и две кислые карамельки, завалившиеся за оторванную подкладку; Ольгуца мяла в руке комочек из блестящей обертки от засахаренного каштана.
От пальто пахло нафталином. Холодный, резкий воздух проникал в ноздри, раздражая их. От дыхания шел пар. Земля под ногами звенела по-осеннему.
Волнистая линия холмов прорезала ночную темноту.
В ворота вошли две тени - синие, отливающие темным серебром. Собаки с лаем бросились им навстречу. В ответ чей-то хриплый бас грубо, непристойно выругался.
– А ты драться не умеешь! - пожала плечами Ольгуца, внезапно останавливаясь.
– Как это не умею?
– Так, не умеешь!
– Может, ты меня научишь?!
– Конечно, - решительно заявила Ольгуца.
– Хм!
Сердце у Дэнуца тревожно забилось.
Ольгуца посмотрела на него с явным сочувствием.
– Если кто-нибудь даст тебе оплеуху, ты что сделаешь?
– То же самое.
– А если ударит кулаком?
– Отвечу тем же.
– А если еще раз ударит?
– Я тоже ударю.
– А если схватит за руки?
– Вырвусь.
– А если ударит ногой?
– Убегу, - ответил Дэнуц, не подумав.
– Вот видишь?!
– Да нет! - опомнился Дэнуц. - Отстань! Я сам знаю, что мне делать!
– Тогда стукни меня.
Дэнуц смерил ее взглядом.
– Ты хочешь, чтобы мы подрались? - спросил он миролюбиво.
– Нет. Я хочу показать тебе, как надо драться.
– А если я тебя ударю, ты не рассердишься?
– Нет, потому что ты не сможешь!
– Не смогу?!
– А ты попробуй!
– Ты рассердишься!
– Было бы за что! - улыбнулась Ольгуца.
– Ах, так!
– Лучше попробуй!
Дэнуц приготовился стукнуть как следует сестру, метя ей в лицо. Но как только он поднял руку, Ольгуца подставила ему подножку. Дэнуц упал на руки, яростно колотя по земле кулаками.
– Это свинство!
Смеясь, Ольгуца наклонилась, чтобы помочь ему встать на ноги.
– Не трогай меня!
Отойдя на несколько шагов в сторону, Дэнуц в ярости поднял камень, запустил им в Ольгуцу и со всех ног бросился к крыльцу.
– Не попал! - крикнула ему вслед Ольгуца. - Трус! Плюшка!
Но Дэнуц уже не слышал ее. Он был в спальне у матери.
Хромая, Ольгуца направилась к дому. Камень угодил ей прямо в голень.
Моника уже легла. Ольгуца тихо разделась, стараясь не глядеть на больную ногу. Прежде чем потушить свечу, она долго смотрела на дверь в комнату брата.
– Моника, если ты мне друг, - брови у Ольгуцы сдвинулись, - не разговаривай больше с Плюшкой! Никогда! Слышишь, Моника? Я не хочу, чтобы ты разговаривала с Плюшкой.
Погашенная свеча едко дымилась. Ольгуца массировала себе ногу под одеялом.
Моника только притворялась, что спит: ресницы у нее вздрагивали. Не разговаривать с Дэнуцем?.. Вопреки обыкновению, она забыла помолиться, потому что в душе у нее радостно звучало и пело:
"Моника любит Дэнуца от всего сердца".
* * *
Стрижка ногтей и особенно кожицы всегда была мукой для Дэнуца; на сей раз - благословенной. Он позабыл, что каникулы кончились; что завтра, рано утром, когда сон так сладок, он уедет из родного дома на очень долгое время; что будет жить в пансионе; все это он позабыл. Все было абстрактно, конкретной была только месть Ольгуцы; ему казалось, что кто-то невидимый стоит у него за спиной и тотчас же исчезает, стоит только повернуть голову.
Девять ногтей были уже овальными и розовыми. Госпожа Деляну полировала камнем десятый ноготь. Дэнуц был бы счастлив, если бы их было сто. По мере того как розовел ноготь, Дэнуц все яснее видел, как меркнет его счастливая звезда.
И госпожа Деляну всячески старалась хоть немного оттянуть время. Она сама решила, что Дэнуц уедет утром в Яссы вместе с господином Деляну, а оттуда, вечером того же дня, в Бухарест.
– Ты потом будешь жалеть, Алис. Пусть пробудет дома еще день, а вечером ты привезешь мне его на станцию; жаль тратить последний день на визиты!
– Нет. Его долг - попрощаться с родными. Одним днем больше или меньше...
– Как хочешь! Ты заразилась от Григоре!
Теперь она жалела о своем решении. Если бы вечерний поезд, которым Дэнуц должен был ехать в Бухарест, не останавливался в Меделень, ей, пожалуй, было бы легче сказать ему, чтобы он выполнил свой долг перед родственниками ценой целого дня, проведенного дома. Но это было не так!
– Дэнуц... если хочешь, если очень хочешь, не уезжай завтра утром. Побудь целый день с мамой, а вечером мы поедем на станцию и там подождем папу. Хочешь, Дэнуц?
– Нет. Я поеду с папой, - решил Дэнуц.
– Как? Вы еще не легли? - удивился господин Деляну, входя в спальню. Вы знаете, что уже одиннадцать? Скоро вставать. Спать, спать!
Госпожа Деляну, держа в одной руке палец сына, в другой - полировальный камень, подняла глаза на мужа, открыла рот и ничего не сказала: "Таковы все мужчины!"
– Пойдем, Дэнуц. Нам еще не хочется спать.
Домашние туфли стояли на коврике перед кроватью; ночная рубашка лежала на кровати. Дэнуц искал домашние туфли под кроватью, ночную рубашку - в шкафу. Ольгуцы не было ни под кроватью, ни в шкафу. Оставалась только дверь в ее комнату.
– Мама, у меня никогда не было своего ключа! - пожаловался Дэнуц.
– Какого ключа, Дэнуц?
– Ключа от моей комнаты.
– А что ты собираешься с ним делать?
– Запереть дверь, мама... Почему ключ у Ольгуцы? Я старше ее.
– Почему же ты мне не сказал?
– Я позабыл.
– Какой ты еще ребенок, Дэнуц! - упрекнула сына госпожа Деляну. - Вот ключ, - шепнула она, закрывая дверь.
И, смеясь, протянула ему ключ. Дэнуц запер дверь на два поворота.