Чтение онлайн

Достоверным фактом является то, что в ту пору, когда Козимо служил в Риме (а провел он там в общей сложности три года), один из банковских клерков привел ему как-то юную рабыню с Кавказа, купленную на торгах в Венеции, со следующими характеристиками: «Двадцать один год, здоровая, девственница». Девушка была принята в штат слуг Козимо, он назвал ее Маддаленой. После нашествия Черной Смерти, когда слуг стало найти гораздо труднее, чем прежде, преуспевающие итальянцы стали нередко использовать рабский труд. В XV веке во Флоренции было примерно сто рабов, рассеянных по домам ведущих семейств; такое же количество имелось в других главных городах Италии. Рабы доставлялись из Леванта и с Черного моря торговцами из Генуи и Венеции; кавказцы и славяне ценились выше турок или татар, ибо работали прилежнее, ассимилировались быстрее и считались «в меньшей степени варварами». В основном это были юные девушки, которых использовали как домашнюю прислугу. Как правило, они делили с хозяевами трапезу, и вообще на них смотрели как на младших членов семьи, часто проживающих в доме всю свою жизнь. Разумеется, бывали случаи жестокого обращения, но это скорее исключение, нежели правило; а вот беременели рабыни нередко. Приписывалось это чаще всего любвеобильности хозяина дома, а в противном случае могли возникнуть крупные неприятности — либо для молодого сына, либо для шалопая-грума.

С какой стороны ни посмотри, распутником Козимо де Медичи не назовешь, но к своей римской рабыне он бесспорно привязался. Она родила ему сына, которого назвали Карло. Этот отпрыск будет воспитываться впоследствии с двумя другими его сыновьями во Флоренции, что вовсе не было чем-то исключительным в те времена. Подобно многим другим незаконнорожденным детям, Карло должен был стать священником, семейное дело ему было заказано. В дом таких детей брали, но членами семьи в полном смысле этого слова они не становились; разделительные линии были тонкими, но вполне определенными. Свидетельством этому служит в данном случае само имя — Карло. Медичи были в этом смысле весьма консервативны: из поколения в поколение детей мужского пола называли Аверардо, Лоренцо, Козимо и Джованни. Карло среди них не попадалось. Рабыню Маддалену, похоже, взяли с собой из Рима во Флоренцию, и, судя по переписи, она работала на семью Медичи (или за ней ухаживали в семье) по меньшей мере до 1457 года, когда ей было уже больше сорока — возраст для работницы по тем временам весьма почтенный.

Что обо всем этом думала Контессина, хроники умалчивают, но, вероятнее всего, она просто мирилась с поведением Козимо, которое было характерным для итальянских мужчин того времени. По сохранившимся описаниям, Контессина была пухлой жизнерадостной дамой, любившей хорошо поесть и вполне довольной своей разрастающейся семьей (в 1421 году она родит второго сына, Джованни). Прежние авторы склонны были видеть в ней только хозяйку дома и хорошую мать, мало интересующуюся делами мужа и возрастающим политическим влиянием семьи. Козимо, говорят, писал ей редко, и она, в периоды его отлучек, платила ему тем же. Правда, несколько ее писем сохранилось, и из них-то как раз предстает несколько иная картина. Вот она пишет Козимо: «Нынче вечером я получила твое письмо, и стало ясно, сколько мы задолжали Карреги за вино... Пришло письмо от Антонио Мартелли, он высылает девять тюков льняного полотна; вели, чтобы его держали в сухом месте». Это, да и некоторые другие письма свидетельствуют о том, что Контессина серьезно занималась поместьями Медичи или, например, галантереей, которая, несмотря на колебания цен, приносила семье немалый доход. Сохранившиеся письма другим адресатам убеждают, что она думала о муже во время его отлучек: «Говорят, он набирает вес, это хороший признак».

Поведение Козимо в эти годы свидетельствует о нем как о добром семьянине. Да, он унаследовал отцовскую деловую хватку, но не его сухую расчетливость и узость. Интеллект его был обогащен гуманистической образованностью, но эмоциональные пристрастия, судя по всему, — женой, которая всегда оставалась рядом с ним, пусть и не обязательно на его стороне. Почти наверняка вкусы Контессины воздействовали на Козимо, ее женственность оживляла и добавляла красок его рациональному в целом характеру. Таким образом, ей предстояло сыграть роль в формировании вкусов человека, художественное чутье которого, в свою очередь, окажет воздействие на перемены поистине эпохального масштаба, — роль, согласимся, немалая в общем порядке вещей.

Отходя в 1420 году от дел, Джованни ди Биччи передал ведение банка сыновьям, прежде всего Козимо — ныне номинальному главе предприятия. Быть может, тридцатиоднолетний Козимо лишь постепенно выходил из тени отца, но отпечаток его личности сказался на деятельности банка быстро и со всей определенностью; практически можно не сомневаться в том, что именно влиятельные люди в Риме, которых Козимо тщательно к этому подводил, убедили Мартина V, после краха семьи Спини, вернуть Медичи статус папских банкиров. Теперь Козимо возглавлял крупнейшее финансовое предприятие во Флоренции, а восемь лет спустя, со смертью Джованни, он станет главой семьи и лидером ее влиятельной фракции во флорентийской политике. По словам Макиавелли, «те, кто сначала радовался смерти Джованни, теперь, увидев, что за человек Козимо, о ней сожалели». Его искусство политика скоро стало вполне очевидным. Следить за повседневной банковской рутиной он поручил брату Лоренцо, хотя все важнейшие решения и впредь останутся за ним самим. Его преданному, хотя и тщеславному кузену Аверардо де Медичи предстоит заниматься политическими технологиями, обеспечивающими победу дела Медичи. Козимо осознал, что пути назад нет. Против Медичи объединились могущественные силы, а реальной политической власти у них нет; либо они эту власть обретут, либо их растопчут многочисленные враги в среде правящей олигархии.

В 1430 году Козимо решил, что у Медичи должен быть собственный дворец, а не дом, полученный в наследство от Барди. Он нашел место на углу виа Ларга (ныне виа Кавур), главной дороги, ведущей от центра города на север, и поручил Брунеллески, некогда любимому архитектору своего отца, а ныне общепризнанному зодчему номер один своего времени, спроектировать палаццо Медичи. Брунеллески взялся за работу, результатом которой стал проект великолепного строения, ставшего в глазах многих подлинным шедевром. Но Козимо странным образом колебался. Его усилиями некоторые детали общего плана стали достоянием посторонних глаз, и в конце концов он отверг проект Брунеллески — кажется, заказчик был склонен к этому с самого начала. Роскошь слишком бьет в глаза, заявил Козимо, стилю Медичи соответствует большая скромность. В конце концов он остановился на проекте, представленном молодым, подающим надежды архитектором Микелоццо, чьи эскизы дворцового фасада отличались даже некоторой аскетичностью.

А вот внутреннее убранство, то, что скрыто от глаз широкой публики, — это совсем иное дело. Для cortile — внутреннего дворика — Козимо заказал Донателло бронзовую статую библейского Давида — она произведет впечатление на любого, кто удостоится приглашения во дворец Медичи. Выбирая именно эту фигуру, Козимо продемонстрировал свойственную ему чуткость: юный Давид, победитель гиганта Голиафа, для флорентийцев был символом самого города — в их глазах он воплощает торжество справедливости над тиранией, является манифестацией святых республиканских ценностей. Со стороны Козимо это было молчаливой декларацией того, что Медичи, как всегда, стоят на стороне popolo minuto, что главное для них — интересы народа. Выбор героя представлял собой также скрытое предупреждение продолжающей набирать силу олигархии: вот так именно Медичи смотрят на самих себя и свою историческую роль — роль защитников справедливого республиканского правления против всех тех, кто на него покушается. Донателло родился во Флоренции около сорока пяти лет назад, будучи, таким образом, немного старше Козимо, с которым его свяжет многолетняя дружба. Его отец был чесальщиком шерсти — участником бунта чомпи. Многостороннее изучение античных образцов позволило Донателло усвоить многие гуманистические художественные идеалы древности, хотя сам он гуманистом-интеллектуалом не был. Он вел необычно простой для известного флорентийского художника образ жизни, достояние его сводилось практически к резцу и другим инструментам скульптора. Весьма вероятно, что именно Донателло, вместе с иными гуманистами-друзьями Козимо, убедил его заняться коллекционированием предметов старины, многие из которых он самолично для него реставрировал. Примерно в это время Козимо заказал ему бронзовый бюст Контессины — очередное свидетельство любви к жене и ее влияния на свои вкусы. Ранние работы Донателло славятся своим художественным реализмом, но позднее этот реализм начал приобретать новые, внутренние, измерения, превосходя обыкновенное правдоподобие. Выдающимся примером этого и является фигура Давида, которую он изваял для внутреннего дворика палаццо Медичи и которая во многих отношениях проложила новые пути скульптуре. Начать с того, что она стала первой, в натуральную величину, бронзовой статуей со времен классики, хотя и следует отметить, что Донателло совершенно видоизменил античную технику. Уходя от классического совершенства форм, Донателло в своем «Давиде» демонстрирует в высшей степени современную экспрессию: эти формы насыщены безошибочно новой внутренней человечностью, недаром нервная обнаженная фигура в шляпе, из-под которой выбиваются локоны, с левой рукой на бедре, правой, удерживающей большой меч, предстает в непринужденной, менее всего воинственной позе. Давид Донателло упоен своей мужской красотой, он недвусмысленно выражает субъективную правду своего создателя, а именно его гомосексуальность. Но в скульптуре заключено нечто гораздо большее, чем только запретное сексуальное влечение, и то обстоятельство, что Козимо принял работу, весьма многое говорит о его вкусах и понимании искусства (то же самое можно сказать и обо всей семье). Новому гуманизму предстоит нарушить условности средневековой религиозности и превозмочь сексуальные запреты; он увидит красоту прежде всего как физическую красоту человека, а не просто как отражение возвышенной духовности. При этом одним из интеллектуальных центров нового гуманизма во Флоренции оставался монастырь Санта-Мария дельи Анджели — месторасположение школы, где некогда учился Козимо. Здесь он познакомится с такими людьми, как монах Амброджио Травесари — незаурядный ученый, который по его заказу переведет на итальянский редкие манускрипты с греческого, латыни и иврита. Другие интеллектуалы сочетали профессиональные занятия с занятиями литературой: среди них был поэт и общественный деятель Никколо Тинуччи, завоевавший равную известность в той и другой области (он держал Козимо в курсе всех намечаемых поворотов в политике власть предержащих). Круг ученых и гуманистов, находившихся под патронажем Медичи, все более расширялся, вовлекая в себя уже не только художников, но и мыслителей.

Положим, прогрессивные идеи с неизбежностью вызывали консервативную реакцию, ибо новый гуманизм далеко не всем был по душе. Так, Ринальдо дельи Альбицци, надменный предводитель партии старых олигархов, презирал это современное течение, видя в нем подрыв основ и покушение на религиозные ценности. Пусть даже его поддерживают многие священники и прелаты. Новая налоговая система — опись имущества, — автором которой считался отец Козимо, все сильнее била по материальным интересам старых семей, и они были преисполнены решимости уронить ее привлекательность в глазах людей. Преследуя эту цель, олигархи заговорили о том, что применять ее следует не только во Флоренции, но и в других городах Тосканы, находящихся под флорентийским владычеством, хотя вообще-то у них было право самостоятельно решать свои налоговые проблемы, лишь платили бы сколько положено в казначейство Флоренции. Когда городские власти объявили, что отныне практика описи распространяется на всех, это вызвало всеобщее возмущение, а в Вольтерре даже вспыхнул бунт, который пришлось подавлять силами флорентийского ополчения.

Некогда старые олигархические семьи, по сути, развязали бесконечно и безнадежно тянувшуюся войну против Милана, которая и вынудила введение новой налоговой системы. Тем не менее сейчас они увидели для себя возможность предстать едва ли не в героическом свете. Независимый город Лукка, находившийся примерно в сорока милях к западу от Флоренции, изменнически перешел на сторону Милана, поставив, таким образом, под угрозу выход Флоренции к пизанскому морскому порту. Ринальдо дельи Альбицци и другие видные семьи начали будоражить в народе враждебные чувства против Лукки и вполне в этом преуспели — если победоносная Флоренция воспользуется военными трофеями, ослабеет налоговое бремя.

Медичи оказались в ловушке. Козимо был против войны — Флоренции она нужна меньше всего. Но когда его пригласили войти в состав Комитета десяти — орган, созданный для руководства военными действиями, Козимо решил, что его патриотический долг состоит в том, чтобы, пренебрегая собственными чувствами, принять предложение и продемонстрировать таким образом поддержку войне. Его кузен Аверардо де Медичи, человек куда более импульсивный, и вовсе ни в чем не сомневался и возглавил военный отряд в Пизе. Так Медичи вынужденно оказались в лагере войны, вместе с правящей олигархией.

В 1430 году флорентийская армия под командованием Ринальдо дельи Альбицци выступила в сторону Лукки, которая немедленно обратилась за поддержкой к Милану. Изначальные сомнения Козимо относительно целесообразности войны с Луккой только укрепились, когда правитель Милана направил на защиту Лукки наемников во главе со своим лучшим молодым кондотьером Франческо Сфорца. Флорентийские войска, ставшие было лагерем близ Лукки, вынуждены были вскоре осуществить тактическое отступление перед лицом испытанных в сражениях наемников Сфорцы, после чего последний вошел в город, сместил местного правителя-тирана и установил республиканскую власть. Флоренции, всегда гордившейся своими республиканскими традициями, трудно было теперь выступать против Лукки, Комитет десяти пребывал в растерянности, синьория — тоже: оказалось, что Комитет руководит военными действиями в высшей степени неэффективно. В конце концов флорентийцы решили, что лучше всего будет подкупить Сфорцу, вынудив его оставить Лукку за 50 000 флоринов. Наемники есть наемники. Они с готовностью приняли плату и предоставили прежним, не столь щедрым плательщикам из Милана самим решать свои проблемы. Козимо, человек в финансовых вопросах расчетливый, был совершенно потрясен таким решением, он писал, что «это пустая трата денег, Сфорца, так или иначе, оставит Лукку, поскольку в его отрядах распространилась чума и ему существенно не хватает продовольствия». Аверардо де Медичи смотрел на дело иначе, он выразил свою поддержку Ринальдо дельи Альбицци — при том что в письмах заверял Козимо в своей лояльности.