Чтение онлайн

— А как вы узнали о смерти Фурсенко?

— Понимаете, я с некоторых пор стала замечать, что за мной кто-то следит. Сначала решила, что это паранойя — из-за беременности, — но потом поняла, что не ошибаюсь: один и тот же человек встречается мне в разных местах. Однажды мне даже показалось, что он хочет подойти, и я… я убежала.

— Может, поговорить хотел?

— Поздним вечером в безлюдном переулке? Вы, наверное, издеваетесь!

— И в мыслях не было. Сможете его описать?

— Знаете, лицо ничем не примечательное, без особых примет… Среднего роста, в куртке с капюшоном. Это все!

Антону вдруг пришло в голову, что Яну Четыркину толкнул под машину похожий человек. Совпадение? Вряд ли! Если Коробченко говорит правду, она последняя, кого неизвестный убийца еще не убрал со своего пути: три женщины погибли из-за того, что согласились помочь Джамалии в осуществлении ее мечты!

— Зачем вы позвонили адвокату? — задал вопрос Антон. — Рассказать, что вас кто-то преследует?

— Да. Я даже подумала, не его ли это проделки?!

— Вы решили, что Фурсенко мог отправить кого-то следить за вами?

— Глупо, да? Но по телефону мне сказали, что адвокат умер, и я испугалась по-настоящему!

— Вы предположили, что его убили?

— Да! И этот мужчина, который за мной ходит — я поняла, что мне нужна защита, ведь меня тоже могут…

— Предположим, вам не показалось. С чего вы взяли, что преследование связано с будущим ребенком?

— А с чем еще-то? Врагов у меня нет, долгов — тоже… во всяком случае больших. И Джамалия погибла!

— Убийца под арестом, — напомнил Шеин.

— А адвокат?

— Я уже сказал, что его смерть не была криминальной. Мужчина в возрасте, слабое сердце — так случается, ничего не поделаешь. Не понимаю, почему вы решили, что кто-то может преследовать вас из-за будущего ребенка?

— Джамалия говорила, что родственники не обрадуются, если у нее появится наследник. Правда, она никого не ставила в известность — во всяком случае я так думаю. Но за мной точно кто-то ходит, и мне не кажется, я абсолютно уверена, что этот мужчина вовсе не побеседовать со мной желает. У него что-то плохое на уме, и я до смерти боюсь, ведь нет никого, кто мог бы меня защитить… Вы мне поможете?

— Непременно. У меня будет к вам еще пара вопросов, а потом мы займемся обеспечением вашей безопасности, идет?

Лева Горин был единственным медбратом в больнице, остальной средний медицинский персонал состоял исключительно из особ женского пола. Лева Горин работал в отделении Мономаха. Работал отлично. Больше всего Мономах ценил его умение общаться с пациентами. Отчасти это объяснялось тем, что вырос и выучился он в Израиле, где средний медицинский персонал проходит подготовку не в колледже или училище, а в университете, и там преподаются особые дисциплины, включая этику общения с больными. Медсестрам и медбратьям внушают, что пациенты — люди, испытывающие физические и моральные страдания, а посему и относиться к ним нужно по-особому. Нельзя грубить, хамить, ругать, нельзя даже обижаться на них, так как они априори находятся в измененном состоянии сознания. Мономаху в молодости довелось несколько лет проработать в Израиле, и он знал, что в этой стране медсестра или медбрат — уважаемая и престижная профессия. Израильские медсестры умеют делать многие манипуляции из тех, что делают врачи. Они приучены принимать решения в экстренных случаях, если врач по какой-то причине недоступен. Они проявляют инициативу и нередко от них зависит жизнь пациента в первые часы после поступления в медицинское учреждение. И все же Лева Горин оказался из тех редких людей, которых тянет на родину вопреки всем благам и перспективам, которые открывались перед ним в Земле обетованной. Четыре года назад, принимая парня на работу, Мономах попросил его объяснить свой выбор. И Лева ответил, что, несмотря на то что приехал в Израиль в возрасте восьми лет, в совершенстве владеет ивритом и отслужил в армии, он остается для местных «этим русским». В Израиле полно россиян, но они в основном общаются между собой, а коренные израильтяне стараются с ними не смешиваться. Подобное отношение мешает в карьере, да и в повседневной жизни. Многие пришлые израильтяне этого не замечают. Или делают вид, что не замечают. Или, во избежание столкновения с неприязненным отношением, стараются не вылезать за рамки своего круга, дабы не встречаться с теми, кто, вопреки всему, продолжает считать приехавших из России евреев чужаками. Но Лева воспринимал ситуацию болезненно. Поэтому, закончив курс медподготовки и проработав шесть лет в одном из лучших госпиталей Тель-Авива, он вернулся в Питер, оставив в Израиле довольных тамошней жизнью родителей и замужнюю сестру. Дела его пошли хорошо, и Горин прекрасно себя чувствовал — за исключением случаев, когда не самые культурные и образованные сограждане, желая оскорбить, напоминали Леве о том, что он — еврей. Строго говоря, евреем он не был — им был его отец. Всем, кто немного читал или хотя бы слышал об Израиле, известно, что национальность там определяется по матери, а она была русской как минимум в пятом поколении. Лева был оптимистом и пошучивал, что он — свой среди чужих и чужой среди своих. Тем не менее он не жалел, что вернулся.

И вот сейчас этот самый Лева Горин сидел перед Мономахом с выражением крайнего недовольства на лице. Самым неприятным было то, что Мономах отлично знал, откуда взялось это недовольство.

— Ты получил зарплатную распечатку, — констатировал он прежде, чем медбрат открыл рот.

— Сняли все надбавки! — пожаловался Лева. — Мне платили за то, что я сертифицированный медбрат высшей категории, за дипломы, за дополнительную практику и так далее. Куда все делось-то?!

— Боюсь, не смогу тебя порадовать, — со вздохом ответил Мономах. — Судя по всему, этот шаг — очередной этап наступления на наше отделение.

— Все так плохо? — нахмурился Горин.

— Даже хуже.

— Мне казалось, что после скандала в приемной отделения Муратова скинут! Что должно произойти, чтобы его сняли с должности?

Мономах считал, что обсуждать начальство с подчиненными — последнее дело, но почему-то в отношении Горина решил отойти от своих принципов. Может, просто настал момент, когда он почувствовал необходимость выговориться?

— Смерть пациента — слишком незначительная причина для увольнения главврача, — пробормотал Мономах, качая головой. — Муратова даже не было в больнице! Полно людей, на которых можно спихнуть вину за этот инцидент — дежурный врач, медсестры, санитары… У главного высокие покровители. Закон природы: сильные едят слабых и крайне редко давятся пищей!

— И что вы намерены делать? — с беспокойством поинтересовался Лева. — Он же не может вас уволить?

— Не может, — согласился Мономах. — Но в его власти сделать так, чтобы я не смог остаться.

— Неужели вы позволите ему победить?

— Буду стоять насмерть, но от тебя я этого требовать не могу, поэтому пойму, если ты решишь уйти.

— Уйти? Ну уж нет, я хочу своими глазами увидеть, как Муратов выкатится отсюда с вещами. Я верю во вселенскую справедливость: не может быть, чтобы у этой веревочки не нашлось конца!

— Твои бы слова да Богу в уши…

— Так и будет, Владимир Всеволодович, помяните мое слово! Ничего, я как-нибудь перекантуюсь — в конце концов, у меня не семеро по лавкам. Подработки есть, частные пациенты… Переживу!

Только Мономах собрался спуститься в столовую перекусить перед операцией, как зазвонил мобильный телефон. Он чертыхнулся, но, прочтя имя абонента, ответил:

— Алла Гурьевна! Надеюсь, ничего не случилось?

— Нет-нет, все в порядке, — поспешила заверить его следователь. — Дело вашего приятеля Трубникова, вернее, дело Егора Громова выделили в отдельное производство, и сейчас оно в стадии завершения.

— Павел звонил мне и рассказывал, что вы были с ним корректны. И милосердны!

— Рада, что он так обо мне отзывается. Я вот чего звоню, Владимир Всеволодович. Вы здорово помогли, мы задержали человека, виновного в гибели двух женщин. Поэтому я обязана вас отблагодарить!

— Я ничего особенного не сделал! Обстоятельства сложились таким образом, что я сумел оказаться полезным.

— И все-таки, что скажете, если я приглашу вас на ужин?

— Меня? — Мономах растерялся: впервые в жизни женщина делала ему такое предложение. С другой стороны, времена изменились!

— Хорошо, — ответил он. — Только плачу я, идет?

— Платить не придется, ведь я сама собираюсь готовить.

— Так вы приглашаете меня домой?

— Ну да. А в чем дело, вы же у меня уже были?

— Да нет, просто не ожидал… Когда?

— Как насчет субботы, часиков в шесть?

Повесив трубку, Мономах неожиданно осознал, что чувствует себя лучше, чем до звонка Сурковой. Интересно, что у него за отношения с этой женщиной? Определенно, не романтические — ни с его, ни с ее стороны. И дело не в том, что она не в его вкусе… хотя и это — тоже, ведь Мономаху нравятся высокие, длинноногие и длинноволосые женщины. Суркова вовсе на них не походила — среднего роста, с коротко стриженными темными волосами, да и телосложением ничуть не напоминает его идеал. Тем не менее Мономах не мог не признать, что следовательша хороша собой. Сильнее всего привлекают ее глаза цвета болотной зелени. Такой яркий оттенок встречается редко и притягивает взор любого, кто даст себе труд обратить на это внимание. Со времени быстротечного романа с Алсу у Мономаха никого не было. Ну, если не считать того случая на встрече выпускников.