Чтение онлайн

— Конечно, конечно! Я верю в ваше искусство, почтенный хаким, но при чем же здесь Краузе?

— Он теперь не Краузе. Его зовут, — тут Аббас вытащил из кармашка брюк бумажку и медленно прочел: — «Стив Норман»… Он теперь вроде музыканта.

— Стив Норман? Музыкант? — перебил я.

— Командует оркестром в американском шерабхане [28] , но это пустяк, это сделано для того, чтобы все забыли, что он был Краузе…

— Понимаю, дорогой хаким. И куда же скрылся этот музыкант?

Аббас посмотрел на меня, засмеялся и махнул рукой.

— Ага! Это я вас мог бы спросить об этом, но по мне, пусть все такие люди, как этот Краузе, сгорят и погибнут… Мне до них нет дела. Я обещал вам в память своего отца и деда, я это сделал, и мы — квиты, а теперь, дорогой сагиб, я уйду. Я боюсь всего: и полиции, и инглизов, и американи, и наших жандармов… И не сердитесь на меня, если я где–нибудь на улице или базаре при встрече не узнаю или обойду вас… Я всего боюсь, ага.

Он поспешно встал, я едва успел пожать ему руку, как бедный хаким быстро направился к воротам и исчез за ними.

Только бумажка с надписью «Стив Норман» осталась у меня от бедняка Аббаса, которого больше я уже не встречал.

В продолжение почти трех недель рыжеватый на допросах упорно и тупо повторял одну и ту же версию. Он — иранец, крестьянин села Рудбар из Мазандерана и никакого отношения к убитому часовым диверсанту не имеет.

— Наведите справки в пятом полицейском участке Тегерана, и там подтвердят, что я то самое лицо, каким называюсь. Я прописан в этом доме и живу в нем давно.

— Верю, верю, — перебил его следователь, — но скажите, какая была у вас фамилия до того, как вы стали иранцем Хоссейном?

— Никакая. Я всегда был иранцем.

— Странно! А мы вчера получили отношение, в котором справляются, не попал ли случайно в расположение нашей зоны капельмейстер духового оркестра капрал Стив Норман и, если он задержан нами за какие–нибудь проступки, просят препроводить его под караулом и сдать американскому командованию, — пробегая глазами бумагу, продолжал следователь. — А–а, вот самое главное… Здесь описаны приметы этого капельмейстера и, как ни странно, все приметы его абсолютно схожи с вашими. «Широкое лицо, массивный подбородок, рыжеватые брови и волосы, на носу и руках веснушки». Все, как у вас, — сказал следователь, оглядывая притихшего, с радостной надеждой уставившегося на него «иранца», — «Рост, — продолжал он, — один метр восемьдесят сантиметров», абсолютно ваш рост «за левым ухом небольшая рыжеватая родинка», как и у вас, «говорит по–фарсидски и по–английски с явным немецким акцентом, что объясняется тем, что, будучи американским подданным немецкого происхождения, вырос в немецкой колонии германских эмигрантов, проживающих в штате Иллинойс, возле городка Тоун. По имеющимся в Бюро точным сведениям, означенный капрал Норман, совершив воинское преступление, переодевшись в одежду иранского крестьянина, дезертировал из американской армии и скрылся в советской зоне, намереваясь пробраться к портам Каспийского моря. Бюро просит вас произвести розыски бежавшего дезертира, капельмейстера Стива Нормана и, в случае задержания, передать его для суда и наказания военному коменданту американских войск, расположенных в районе Тегерана, генералу Кларку. Полковник Моррисон. Старший адъютант капитан Малхолл».

— Ну–с… вы и после этого будете утверждать, что вы иранский крестьянин из Мазандерана? Бросьте дурачиться, лучше сознайтесь, что вы дезертир Стив Норман, и мы сегодня же передадим вас американцам! У нас хватает своих дел, чтобы еще возиться с бежавшими от союзников музыкантами, — махнув рукой, устало сказал следователь.

По уже успевшему обрасти рыжеватой щетиной лицу «иранца» пробежала еле заметная усмешка.

— Что делать? — поднимаясь со стула, вздохнул он. — Да, я — Стив Норман, капельмейстер оркестра. Мне не повезло, — он махнул рукой, — передавайте меня генералу.

— Вот и отлично! — сказал следователь. — Сегодня же передадим. Теперь же спрашиваю просто из любопытства, если не хотите, можете не отвечать, это уже ваше дело, но объясните, зачем, из–за чего вы бежали от американцев? Может быть, как немец по рождению, не хотели быть в армии, воюющей с Германией?

— Ничего подобного! Я родился и вырос в Штатах и, хотя до войны не выезжал никуда дальше своего города, я был, есть и всегда буду американцем, а не «джерри» [29] , будь они трижды прокляты! — с сердцем сказал Норман.

— Еще один вопрос, — сказал следователь, — вы стопроцентный американец?

Арестованный молча кивнул головой.

— …Но тогда чем вы объясните, что все пуговицы на вашем белье, кстати сказать очень тонком, пришиты не по–американски, а совершенно по–европейски?..

— Не понимаю вас, — вперив на следователя округлившиеся глаза, пробормотал «Стив Норман».

— Очень просто! Как чистокровный, стопроцентный американец вы должны знать, как пришиваются во всей Америке, решительно во всей, от Канады и до Мексики, пуговицы…

— Вы шутите? — приподнимаясь, сказал Норман.

— Наоборот! Говорю вполне серьезно. Вы знаете, как пришиваются в Америке пуговицы?

— Не имею ни малейшего понятия. Я солдат, а не швейка и получаю готовое обмундирование.

— Вот именно! Если бы вы сейчас были одеты в военную американскую форму или в любой сшитый в Америке костюм, то все пуговицы были бы пришиты продольными стежками, а на вашем белье пуговицы пришиты крест–накрест, так, как шьют в Европе.

— Ну и что же из этого? Я мог белье купить здесь, в Тегеране.

— Сомнительно, чтобы американский капрал тратил деньги на дорогое белье. Ответьте тогда еще на последний вопрос. На второй день после вашего задержания и после этого на допросах несколько раз вы мне и обследовавшему вас доктору заявляли, что больны, что у вас высокая температура и что в камере, в которой вы находились, слишком жарко…

— Да… заявляю это и сейчас. У меня в то время была температура не менее тридцати семи с половиной градусов, а в камере и сейчас не менее двадцати пяти градусов жары. Разве я не имел права говорить об этом?

— Имели, но дело в том, что в Америке, как и во всех странах, где говорят на английском языке, принят термометр Фаренгейта, а не Цельсия, как у немцев и французов. И, если бы вы были американцем, вы никогда не назвали бы температуру по Цельсию.

— Так кто же я, по–вашему? — вскакивая с места, воскликнул «Норман».

— Фашист Отто Краузе, обер–штурмфюрер СС, диверсант и убийца, занимавший год назад пост товарища председателя смешанного ирано–германского торгового общества «Ковер–Экспорт», а на самом деле немецкий шпион, присланный сюда Гиммлером по согласованию с бывшим Шахом–Резою для руководства шпионско–диверсантскими группами, перебрасываемыми в советское Закавказье.

— Неправда, я — Стив Норман…

— …шпион, которого этим именем хотел кое–кто прикрыть и сохранить для своих целей.

— Вы не… можете этого… доказать, — ослабевшим голосом сказал «Норман».

— А нам и не надо доказывать, — ответил следователь. — Мы сегодня ответили вашему генералу, что дезертира капельмейстера Стива Нормана в нашей зоне не обнаружено, но что пытавшийся прикрыться этим именем фашист и убийца, военный преступник и шпион эсэсовец Отто Краузе нами захвачен на месте преступления при попытке взрыва тоннеля Фирузкух и отослан для суда в СССР. Сегодня вы будете вывезены в Россию, — вставая, сказал следователь. — Увести арестованного! — приказал он конвойным, даже не глядя на опустившего голову, потрясенного катастрофой Краузе.