Чтение онлайн

— Терпение, прежде всего терпение, и вы все узнаете, — мягко, но настойчиво сказала она. — Пока что вы Август Берзинь, вы говорите по–немецки, по–английски, по–латышски, и только по–русски вам не следует говорить, вы вообще должны забыть о том, что вы русский. Позже я вам все объясню.

Я принялся ее расспрашивать, но мало что узнал из ее ответов.

— Где я?

— В немецком госпитале.

— А что все это значит?

— Узнаете.

— А сами вы кто?

Она усмехнулась.

— Не помните? Я уже вам говорила. — Подумала и добавила: — Полностью меня зовут Софья Викентьевна Янковская, и мы давно с вами знакомы, это вы должны помнить. — Она встала и заговорщически приложила палец к своим губам. — Поправляйтесь, помните мои советы, и все будет хорошо.

Она ушла и не показывалась целых два дня, в течение которых меня мучили всякого рода догадки и предположения, пока наконец, прислушиваясь к разговорам окружающих и тщательно взвешивая каждое услышанное слово, я не догадался о том, что произошло.

Постепенно я набрался сил, смог поглядеть в окно, и версия о похищении отпала: я по–прежнему находился в Риге, улица, на которую выходили окна госпиталя, была мне хорошо знакома. За те дни, что я лежал без сознания, произошло нечто гораздо более страшное, чем если бы я был похищен какими–нибудь дерзкими разведчиками. Гитлеровская Германия напала на Советский Союз, а я находился в Риге, да, все в той же самой Риге, но оккупированной немецкими войсками. Немцы заняли город в первые же дни своего наступления и являлись теперь в нем хозяевами.

На койке у дверей лежал какой–то их ас, подбитый нашими летчиками; он неудачно приземлился где–то в предместьях Риги и теперь умирал в госпитале. Надо отдать справедливость, ухаживали они за своим асом с большой заботливостью, всячески стараясь облегчить ему последние минуты. Но почему они так же внимательно ухаживают за пленным русским офицером — ведь фактически я находился у них в плену, — этого я попять не мог. Впрочем, я тут же вспоминал, что я — это не я, что меня теперь почему–то называют Августом Берзинем, и опять переставал что–либо понимать. Приходилось выжидать, выжидать того времени, когда я оправлюсь, все узнаю и смогу что–либо предпринять.

На третий день после того, как я пришел в сознание, в коридоре возникла какая–то суета, в палату внесли носилки с новым больным и положили его на свободную третью койку. Я чувствовал себя уже много лучше и принялся с интересом рассматривать нового соседа. Это был пожилой мужчина с забинтованной грудью, по всей видимости, тяжелораненый. Вначале он произвел на меня благоприятное впечатление. Добродушное лицо, умные серые глаза, седые виски, суховатые губы; на вид ему можно было дать лет сорок пять; человек, в общем, как человек…

Но как же скоро я его возненавидел!

Через несколько часов после появления этого больного в палату пришли два немецких офицера в черных гестаповских мундирах, поверх которых были небрежно накинуты белые медицинские халаты; один из них был майор, другой лейтенант. Офицеры искоса поглядели на меня и остановились перед новым больным.

— Хайль Гитлер! — приветствовал майор больного.

— Хайль, — отозвался тот слабым голосом, однако заметно стараясь говорить как можно бодрее.

Санитары внесли два стула и небольшой столик с письменными принадлежностями, и офицеры тотчас приступили к допросу.

— Как вас зовут? — быстро спросил больного офицер в чине майора.

— Фридрих Иоганн Гашке, — так же быстро и по–солдатски четко ответил больной.

Лейтенант записал ответ.

— Вас так и звали в России? — осведомился майор.

Больной усмехнулся.

— Нет, в паспорте было написано Федор Иванович.

— Федор Иванович Гашке? — переспросил майор.

— Так точно, — подтвердил Гашке.

— Я рад, что вы выполнили свой долг перед фюрером и Германией, — сказал майор. — Вам трудно говорить?

— Нет, у меня достаточно сил, — негромко, но четко ответил Гашке. — Я готов…

Допрос длился часа два, майор спрашивал, лейтенант без устали писал. Гашке оказался перебежчиком. Поволжский немец из–под Сарепты, он окончил педагогический техникум и учительствовал в Саратове; призванный в Советскую Армию, он в первые же дни войны попал на фронт и сразу начал готовиться к тому, чтобы перебежать к немцам. Как только полк, в котором он находился, вошел в соприкосновение с противником, Гашке, воспользовавшись минутным затишьем, вырвался вперед и, бросив оружие, побежал в сторону немецких позиций.

С советской стороны по перебежчику немедленно открыли огонь, немцы не стреляли, они сразу догадались, в чем дело; Гашке получил тяжелое ранение, но успел добежать до немецких позиций и только там упал. Прибежал он к немцам не с пустыми руками: перед бегством он проник в штаб полка, застрелил начальника штаба и похитил какие–то важные документы. Как только в полевом госпитале выяснилась ценность перебежчика, было дано указание немедленно переправить его в Ригу.

Гашке, по–видимому, хорошо понимал, что словами завоевать расположение немцев нельзя, только точные и важные данные о Советской Армии могли определить истинную цену перебежчику. И действительно, Гашке не говорил лишних слов, но он заметил все, что следовало заметить, запомнил все, что следовало запомнить, и теперь с чувством внутреннего удовлетворения выкладывал все свои сведения и наблюдения сидевшим перед ним гестаповцам, и я, я сам, был свидетелем этого предательства. Но гестаповцы почему–то мало обращали на меня внимания, мое присутствие их не смущало, наоборот, они даже как будто были довольны тем, что я слышу их разговор с перебежчиком, и это тоже было мне не совсем понятно.

Гашке был умным человеком, и сведения, которые он принес, представляли несомненную ценность, но разговор с ним полностью разоблачал его в моих глазах.

Ох, как он стал мне противен!

Часа через два гестаповцы ушли, пожелав Гашке скорейшего выздоровления. Нам принесли ужин, очень приличный ужин: мясо, капусту, ягоды и даже по стакану какого–то кисленького винца. Было совершенно очевидно, что мы находились в привилегированном положении. Гашке с аппетитом поел; я тоже пока еще не собирался умирать, мне хотелось поскорее выздороветь и предпринять что–либо для того, чтобы вырваться на родину; одному асу было уже не до еды.

На другой день гестаповцы явились опять.

По–видимому, немцы каким–то образом сумели проверить показание Гашке об убийстве начальника штаба, а документы действительно оказались очень важными, потому что майор обещал представить Гашке к награде.

Гестаповцы принесли для Гашке газеты, и он любезно предложил их мне. Это были страшные газеты. В них сообщалось о безудержном продвижении гитлеровских полчищ на восток, о скором взятии Москвы, о расстрелах советских людей. Я не верил напечатанному, а Гашке, наоборот, только усмехнулся, точно сведения эти доставляли ему удовольствие.