Медная шкатулка (сборник)
Шрифт:
– Да-да... конопля достигает больше двух метров в высоту...
– ...мне было года три-четыре, и я, видимо, устала, мать уложила меня спать на траве. Просто расстелила свою кофту... А когда я проснулась, то увидела голого всадника на коне... Он скакал и хохотал...
– ...Я только слышал, что есть такой экзотический способ сбора конопли... Обычно комбайнеры счищают с ковша своего экскаватора... Очевидно, в то время она только начинала... подручными средствами... Но смолу, как правило, собирают на кожаный пиджак или пальто – просто человек бегает по полю... потом скребками счищают...
– Да, да! – воскликнула Вера, опять, как маленькая, хватая его за руку, словно боялась потерять нить воспоминания, вернее, боялась, что дядя Миша исчезнет куда-то, увернется от разговора, который ей прежде никогда не был нужен, но от которого сейчас зависела новая картина...
– Он забыл пиджак, понимаешь?! Господи, вот сейчас все проявляется, как на фотографии... Ну да, он вроде забыл пиджак, или не отыскал его, что-то такое... – они ругались... Потом, когда уже оказались на месте... этот, молодой, дядя Садык... мылся над ручьем... и мать подошла, шлепнула его по голой спине и сказала: «А это чем не кожа!»...
И, знаешь, когда я проснулась... это было такое потрясение – багровое солнце, заливающее вершины снежных гор, блеск потного человеческого тела, единого, слитного с телом животного: полуконь-получеловек!... Потом ужасно стонал, скрежетал зубами, когда с его спины и груди ножами счищали что-то вроде... пластилиновой корки... И между ладонями так, скатывали шарики... как курт...
Вера ошарашенно смотрела на дядю Мишу:
– Почему я это помню? Ведь я спала? Как я могу это помнить?
– Ты не спала... Просто запах конопли, дурман, – это ведь наркотическое вещество... А ты была очень мала... Да-а-а... – он покрутил головой, глухо пробормотал: «Из глубины взываю к тебе, Господи!»
– Что? – напряженно спросила она.
– Ничего... Это из Псалмов... – видно было, что дядя Миша устал от разговора. В последнее время он вообще очень быстро от всего уставал. – Она не учла твоей памяти и твоей впечатлительности... Впрочем, ты же тогда ничего не поняла...
– Но мне часто это снилось... – медленно проговорила Вера... – Моя память позаботилась о том, чтобы законсервировать картинку... до времени употребления...
Только я не понимаю – почему ты связываешь то убийство... (и она и дядя Миша – оба! – упорно продолжали называть тот кошмар убийством)... Ведь она все-таки любила тебя...
– Какая там любовь! – он поморщился, вяло махнул рукой, свисающей с борта гамака, как на давней пожелтелой открытке свисала с плетеного кресла рука художника Левитана... – Катя не способна любить... Просто она никогда не могла допустить, чтобы хоть что-то, ей принадлежащее, вдруг не оказалось на месте. Теперь уже я могу сказать тебе, – однажды она призналась, что не стала делать аборт, а родила тебя, только поэтому: ты принадлежала ей, была ее животной собственностью, а никому отнять ее собственность она бы не позволила... Выгрызть глотку посягателю – наиглавнейший ее рефлекс. А здесь все совпало: бизнес становился особенно опасным, она знала, что в любую минуту угры могут на нее выйти... Ну, и я стал отбиваться от рук... Ей надо было сесть на чуток, отсидеться, заодно проучить меня... вот и все! Она и не собиралась так уж меня калечить... Это у нее случайно, в процессе получилось... Я ведь не сопротивлялся – удивился очень... Известный феномен: покорность жертвы... Артистизм ее подвел, азарт... актерское вдохновение накатило...
Он опять закашлялся, изнемог от натуги, так что высокий лоб покрылся капельками пота... Наконец утих...
– Дядя Миша... – тихо позвала Вера... – ответь, ради бога... почему ты с нею жил?
Он долго молчал, прикрыв глаза... Ей даже показалось, что он заснул... и она с жадной исследовательской любовью смотрела на его, все еще густые, но с сильной проседью, волнистые волосы, и совсем уже седую бороду... словно снимала прижизненную маску, поскольку посмертная ей была не нужна... Интересно, дожил ли до седой бороды великий русский пейзажист Исаак Левитан...
Вдруг он открыл глаза и сказал:
– Но ведь это был единственный способ остаться с тобой... Она положила ладонь ему на рубашку, туда, где вздымалось и опадало захлебывающееся сердце.
– Так ты... оставался с ней... ради меня?
– Помоги зайти в дом, что-то стало прохладно... – просипел он, приподнимаясь в гамаке... – И перестань плакать! Это просто жизнь, Веруня... Просто жизнь...
Лет этак через двадцать пять, уже в Америке, она со своим вторым мужем будет принимать в гостях супружескую пару: их приятельницу-пианистку с новеньким супругом, человеком молчаливым и за столом несколько... чопорным, чужеватым... Однако все разом изменилось, когда выяснилось, что Роман Григорьич, так звали гостя, в прошлом – подполковник уголовного розыска МВД Узбекистана. И разговор забурлил, закрутился вокруг сразу нескольких тем. Сначала усмешливо и раскрепощенно, – с обеих сторон – обсудили промахи КГБ в некоторых событиях, связанных с личностью Вериного мужа, потом разговор перешел на другие темы. Вспомнили, что Ташкент всегда был криминально неблагополучным: климат такой, гостеприимный для всякой швали, население – доверчивое, открытое... Ворье и мошенники были немаловажной закваской в этом конгломерате...
– Ну, и не забудьте о наших садоводах-любителях, – сказал бывший подполковник... – Добрая половина нашей деятельности была посвящена наркотикам – гашиш, опиум...
– И что, многих ловили? – спросил хозяин дома.
– Многих, – уверенно ответил гость. – Тут ведь, в этом деле, особенно справедлива поговорка насчет веревочки, которой, сколько ни виться... Безумие порока, знаете, ослабляет осторожность... Хотя, были и провалы – наши провалы, я имею в виду. Например, в семидесятых так и не удалось поймать одного, как говорят теперь, наркобарона, личность таинственную, очень опытную, и даже талантливую... Схема организации была составлена так хитроумно, что, похоже, только один старик знал хозяина лично. Но когда на него вышли и уже должны были брать, его нашли задушенным в пустой квартире, где-то на Тезиковке. И ниточка оборвалась... А потом она как сквозь землю провалилась.
– «Она»? – спросила Вера. – Так это была женщина?
– Вот именно! – подтвердил гость. – Но мы знали только кличку: Артистка...
27
Знакомый Лёне бывший часовщик жил в новом кооперативном доме на улице Гоголя – роскошный проект, лифт, просторные квартиры с огромными застекленными лоджиями...
Пока шли от трамвая и поднимались в лифте, Лёня рассказывал про хозяина – когда-то, лет двадцать назад, тот контролировал чуть ли не весь здешний часовой рынок. Но потом, многозначительно добавил Лёня, переключился на другие дела. Вере было все равно – кто и на что там переключился, она как раз обдумывала, как сочетать в смесях контрастные тона, – но иногда она спохватывалась, что Лёня обидится, и тогда задавала какой-нибудь вопрос, как правило, невпопад, и он снисходительно смеялся. Вообще казалось, что при всей своей предупредительности и абсолютной преданности, Лёня никогда не принимал ее всерьез. Она и сейчас спросила – на что же тот переключился?
– На камушки, – ответил Лёня.
– На... камушки? – удивленно переспросила она. Они ехали в лифте – зеркальном, но уже обоссанном. Лёня расхохотался и подмигнул: – Да-да... Верочка, ну-ка, как вы себе представляете эти камушки? Ну-ка?
Явно ждал, когда она сморозит какую-нибудь глупость.
– Идите на фиг, – сказала она добродушно.
...Сквозь окно столовой видно было, как на лоджии наклонялась над гладильной доской совсем еще молодая жена часовщика. Сам он был уже в преклонных годах, хотя отлично держался – худой, подтянутый, одетый в спортивный импортный костюм. Судя по всему, и в молодости увлекался спортом: в проеме двери, ведущей в столовую, заставленную громоздким румынским гарнитуром, видна была на стене увеличенная коричневатая фотография, из довоенных, добросовестных, – длиннорукий длинноногий молодой человек в теннисках, с ракеткой на плече, стоит в белых трусах и майке, неулыбчиво смотрит в объектив...
Он сам открыл им дверь и был довольно любезен, – приветливым его никак нельзя было назвать... По ходу дела Вера поняла, что Лёня когда-то оказал ему услугу, очередную в ряду бесчисленных услуг, которые он оказывал походя, словно не замечая, самым неожиданным людям.
– Проходите в столовую, – пригласил хозяин, указывая направление левой рукой в перчатке телесного цвета, – некомплектной рукой, всего с двумя пальцами. Этими пальцами он и взял, как пинцетом, протянутый Лёней кулон, положил его на правую ладонь, молча осмотрел...
– Ну что ж... – сразу сказал он... – Это «Лонжин», швейцарская фирма... Часики на анкерном ходу, между прочим...
– Значит, они серебряные? – спросила Вера. Часовщик улыбнулся одними губами... впервые поднял на не глаза. Несколько секунд они так смотрели друг на друга. Он – удивляясь. Обычно мало кто выдерживал его прямой немигающий взгляд. Девушка смотрела на него спокойно, внимательно, не отводя глаз. Черным гвоздиком в серую радужку вбит зрачок.
На пороге лоджии показалась жена часовщика со стопкой наглаженного белья, поздоровалась, прошла в соседнюю комнату.