Медовый траур
Шрифт:
– Я тоже так считаю, причем эта месть, очень изощренная, затронула и их дочь… А теперь о более конкретных вещах. Сиберски должен был допросить рабочих, которые занимались реставрацией церкви…
– Допрос ничего не дал. Никто не вспомнил, чтобы ему попадалось на глаза послание с колонны. По словам мастера, с учетом твердости поверхности и глубины букв, для того чтобы сделать надпись, потребовалось не менее трех или четырех часов. Мы имеем дело с человеком, во что бы то ни стало старающимся выполнить работу безупречно, но об этом вы и сами догадались…
– А расследование вокруг места преступления? Свидетелей удалось найти? Кто занимается составлением списка прихожан, которые постоянно ходят к мессе? Надо бы…
Дель Пьеро хлопнула в ладоши:
– Притормозите, комиссар! В Лионе тоже существуют преступники, и я худо-бедно свое дело знаю! Всем этим занимаются, сведения поступают. Мы не упускаем ни единого следа.
Я уперся в стол обеими руками.
– Какие направления расследования вы считаете главными?
– Клиника и «линия насекомых». Мы получим истории болезни пациентов, найдем географические пересечения, в частности с Исси-ле-Мулино. Кроме того, мы уже располагаем генетическим материалом и отпечатками пальцев, найденными в исповедальне.
Мы закурили по последней, перед тем как разойтись.
– Что вы поручаете мне?
Дель Пьеро подвигала губами, выпустила дым через ноздри.
– Кабинет или земля?
– А вы как думаете?
– Вы были в лаборатории П-три. Насекомые – это вам подходит?
– У меня есть выбор?
Она пожала плечами и в который уже раз уставилась на молчащий телефон.
– Свяжитесь с энтомологом, расспросите про мясных мух. Поездите по таможням, аэропортам, узнайте, каким образом подобных тварей ввозят на нашу территорию. Загляните в специализированные магазины, побывайте на биржах насекомых. И еще найдите источник меда… Где он его берет? «Земля» и населяющие ее чудовища в вашем распоряжении… Шевелитесь, комиссар, я знаю, вам это нравится! Но теперь вы будете соблюдать правила и обо всем докладывать мне. Я не позволю своим людям, даже самым лучшим, никаких нарушений… и… – Она отвела глаза, посмотрела на свои странички. – Вы с этим справитесь, комиссар… У нас надежная команда, и я уверена…
– А я – нет. Где-то заперта девушка девятнадцати лет. Тысячи зараженных анофелесов готовы действовать, если уже не начали. В послании говорится о бедствии, о потопе. У меня такое чувство, что все только начинается, дальше будет хуже.
Последние угольки сумерек дотлели в темноте, ночь поглотила их. Я уже встал, и тут раздались длинные назойливые звонки. Комиссарша медленно выдохнула и наконец решилась их прервать.
– Это из лаборатории…
У меня бывают нехорошие предчувствия. Но настолько сильных не было еще никогда…
Глава двенадцатая
Элоиза опять зовет тебя, Франк. Я уже не могу слышать ее плач. Она постоянно твердит, что это я во всем виновата.
Нет, милая, вина моя. Я должен был за вами присматривать. Все это так… мучительно для меня… Как бы я хотел оказаться рядом с вами – здесь ни в чем нет смысла…
Вокруг нас темно и холодно. Почему все так? Что происходит, Франк? Мы сделали что-то плохое? Мне холодно… холодно… Около нас… как будто кто-то есть. Нас окружают… Господи!
Сюзанна! Что случилось? Сюзанна!
Вой. Непроглядная темень. Кругом вода. Это мой пот. Прерывистое дыхание. Плавятся выбившиеся из сил поезда. Меня трясет, мне холодно и тоскливо. Очередной кошмар…
И вдруг слышу:
– Мой Франк! Что с тобой?
Этот внезапно раздавшийся голос – словно пуля, угодившая в грудь… Нет! Не может быть! Нащупываю выключатель. Она стоит у моей постели, свесив руки. Малышка с книгой про Фантометту. Она в халатике, ее глаза отсвечивают серебром, аккуратно расчесанные волосы лежат на плечах. Она наклоняется ко мне:
– Ты умрешь?
Заслоняю глаза от слепящего света. Где мои часы? Три часа ночи… Этот страшный сон, так похожий на реальность. Сюзанна в опасности. Кто-то окружает ее и Элоизу…
Я тряхнул головой:
– Что?
– Болезнь у тебя в животе. Она убьет тебя?
Глаза обжигает солью. Капли, стекающие со лба.
– Каким образом ты…
…Вошла… Я оставил дверь незапертой, втайне желая ее появления, надеясь на невозможное: чтобы она побыла рядом, пока я не усну. И вот она вынырнула из темноты, стоит посреди рельсов, неподвижная, как глиняная фигурка из рождественского вертепа. Я выключил питание железной дороги и сел на постели, оглушенный слишком резким пробуждением. Грудь дрожала под напором пустившегося вскачь сердца.
– Ты… тебе нельзя вот так заявляться ко мне посреди ночи!
– Мама на работе. А я не люблю оставаться совсем одна.
– Твоя мама… Мне надо завтра же ее отловить. Надо положить этому конец… Что… что подумают люди? Представь себе! Да, представь себе на минутку, что кто-то видел, как ты сюда входишь! У меня могут быть крупные неприятности!
Она, обвиняя, ткнула в меня пальцем:
– Ты сам! Ты сам оставил дверь открытой! Сначала приглашаешь меня, а потом хочешь, чтобы я ушла?
Я опустил голову, сложил руки на коленях:
– Нет, это не так, но… У тебя есть мама. Она должна о тебе заботиться… И детям нельзя разгуливать по ночам! Это опасно!
Она заткнулась. Стояла истуканом и молчала. На ней были хорошенькие начищенные ботиночки. Красные ботинки с домашним халатом – странное сочетание.
Я хотел положить руку ей на плечо, но она увернулась, выражение ее лица оставалось непроницаемым.
– Послушай, – шепнул я, – давай я тебя провожу до дверей твоей квартиры?
Ни слова в ответ. Какого черта ей надо, этой паршивой девчонке? Ну, я поговорю с ее матерью, она у меня получит! Зевнув так, что едва не вывихнул челюсть, я встал и поплелся на кухню. Она тихонько пошла за мной. Пока я наливал нам молоко, мне внезапно вспомнились ее слова.
Я присел перед ней на корточки, протянул стакан с молоком и спросил:
– Почему ты сказала, что я болен?
Она помотала головой – нет, молока она не хочет! – и объяснила:
– Тебе все время снятся кошмары. И ты много чего наговорил… А что это за история про дуб и ясень?
– Ты… ты смотрела на меня спящего? И я говорил про дуб и ясень!
– Да! Что это за история?
– Это секрет – мой и моей жены, и я не хочу ни с кем его делить…
– Я знаю больше, чем ты думаешь.
Мир перевернулся – ребенок присматривает за взрослым человеком! Что мне следовало бы в этом увидеть? Символ всей моей разрушенной жизни? А может быть, в зеркале этих влажных глаз отражаются все слабости отца, лишенного возможности быть отцом?
– Никто не должен знать, что я болен, понимаешь? Сможешь об этом помалкивать? Меня всего-навсего укусил нехороший комар, и я выздоровею, потому что лечусь.