Чтение онлайн

– Ну, почему же! – снисходительно сказал он. – Даже приятно, когда о тебе вот так заботятся. И обращение такое… человеческое…

– Ну, если приятно… – грустно улыбнулась она.

– Мы с тобой уже полгода знакомы, кажется? Давай уж остановимся на «ты».

– Думаете, я заслужила? – с легким ехидством она припомнила их давний разговор.

– Да ты и правда злопамятная! – удивился хозяин.

– Вовсе нет. Это я так, к слову пришлось… И если хотите…

– Хочу! – сказал он и посмотрел на ее извиняющиеся губы. – Говори мне «ты».

– Хорошо, – просто согласилась Маруся и добавила, словно пробуя новое слово на языке: – Дима.

– Так что прописывали твоему супругу при микроинсульте? – уточнил он.

– Много чего прописывали. – Она нахмурилась, вспоминая сложные названия препаратов. – Но сначала обследование. Я могу с тобой сходить, если хочешь.

– Что я – маленький, сам не схожу?

– Извини, конечно сходишь…

Она замолчала, утратив интерес к разговору, и посмотрела в темнеющее окно.

– Что-то ты стала подозрительно задумчивая. – Он продолжал растирать щеку. – Случилось что-то, чего я не знаю?

– Еще нет, – невесело улыбнулась она и решилась открыть свою тайну. – Завтра у него юбилей.

– И сколько же ему?

– Пятьдесят.

– Как мне! – Дмитрий Алексеевич вдруг увидел за этой цифрой живого человека, лишившегося жены полгода назад. – Удивительные совпадения творятся в твоей жизни, да, Маша?

Она неохотно кивнула и поморщилась. Говорить с ним о муже было почти неприлично, но других собеседников у нее не было.

– Может, мне его поздравить? С чужого номера…

– Он тебя в два счета вычислит! – сурово вернул ее на землю Дмитрий Алексеевич. – Или ты хочешь, чтобы он вычислил? Ждешь, чтобы он приехал и забрал?

– Нет!

Короткое слово прозвучало как выстрел, но мужчина не поверил этой поспешности, хотя развивать тему дальше не стал.

– Езжай-ка ты спать, Мария! Работу сегодня можешь пропустить, я позвоню в ресторан. Утром выспись хорошенько, ванну прими, книжку почитай… Вы, девочки, всегда найдете, чем себя занять, да?

– В этом ты разбираешься лучше меня, – с нарочитой веселостью ответила Маруся и поднялась из кресла, пока он не передумал. – Я на самом деле в последнее время на ходу засыпаю. Все-таки работа каждый день – не сахар.

– Поропщи у меня! – буркнул он, но она улыбнулась и вышла из кабинета.

Заплаканная Алена закрыла рукой микрофон в трубке и проводила гостью ненавидящим взглядом.

«Димочка! – подумал мужчина в кабинете и усмехнулся, потирая ноющую половину лица. – Как она это произносит – Ди-и-имочка. Как бы глупостей не натворила завтра!»

Но выспаться утром ей снова не довелось. Промучившись полночи мигренью и бессонницей и едва дождавшись девяти, хозяин стоял перед ее квартирой. Маруся в банном халате с рассыпанными по плечам волосами повозилась с замками и, увидев гостя, невежливо зевнула, прикрываясь локтем. Копируя хозяйку, посреди прихожей во всю пасть зевнул Филька, даже не удосужившись подняться с приходом гостя.

– Ну и ленивая у тебя псина! – сказал Дмитрий Алексеевич и прошел на кухню, перешагнув через собаку.

– Что, уже обед?

– Как же, дам я тебе весь день проспать!

– Сами же… – пожаловалась она, но вовремя вспомнила о достигнутых вчера договоренностях. – Говорил, что я должна выспаться.

– Обманул, извини!

– Стыдно обманывать! – Она с укоризной покачала головой и принялась заплетать косу. – Меня обманул, секретаршу свою вчера пытался обмануть…

– Тебе стыдно – ты и не обманывай, – парировал он. – И за эту звезду не переживай, она своего счастья не упустит.

– Люську обманываешь, – закончила обличительную речь Маруся и вызывающе уставилась на мужчину.

– Ты сегодня в борьбе за справедливость мир спасаешь? Люську я не обманываю. Она знает, что я хожу к тебе кофе пить.

– Точно знает? – зачем-то переспросила она.

– Она знает то, что ей положено знать. В данном случае – про кофе.

– Значит, сварить кофе?

– Нет, на балалайке сыграть! Вари и собирайся!

– Опять дело, как минимум, государственной важности?

– На этот раз личное, или ты сегодня по личным не принимаешь?

– Я никогда по личным не принимаю.

– Похвально, но для меня придется сделать исключение.

– А если не сделаю?

– А разве я вопрос задал?

Пока она варила кофе и скармливала колбасу прожорливому Фильке, мужчина курил у окна, обходя взглядом Марусины ноги под коротким халатиком.

– Нет, так дело не пойдет, – в конце концов объявил он и, громко развернув стул, уселся на него верхом. – Завтра езжай в областной центр и купи себе домашний костюм.

– Что опять не так? – удивилась она. – Я же не в прозрачном белье.

– Твой халат действует на меня не хуже кружевных рубашек.

– Разве? – Она осмотрела себя от груди до колен. – Да я в нем, как в броне.

– Поди сюда, – потребовал он и постучал пальцами по спинке стула.

Она доверчиво приблизилась, и Дмитрий Алексеевич по-хозяйски повел ладонью под полой халата от колена вверх. Маруся от неожиданности взвизгнула и отпрянула, напугав жующего Фильку. Пес поскользнулся на гладкой плитке, рухнул на зад и возмущенно залаял, задрав тяжелую морду.

– Дима, ты с ума сошел, что ли? Что за выходка! Филька, заткнись!

– Теперь ты поняла?

– Теперь я поняла, да! – Она тяжело дышала и держалась ближе к собаке. – Ты озабоченный! С Люськой так развлекайся!

– Без тебя разберусь! – Он поиграл скулами, как голодный хищник. – С ней нет проблем! Это у меня на тебя… реакция.

– Ах, реакция! – возмущалась Маруся, прижимая к себе собачью морду. – И что, мне теперь скафандр носить или сразу паранджу?

– Паранджу, если хочешь повторить! – усмехнулся он. – Она тоже наводит на мысли.

– А есть что-то, что тебя не наводит на мысли о сексе со мной? – перестав ходить вокруг да около, спросила она и подергала ворчащего пса за ухо.

– Не знаю, пока не нашел.

– Ну тогда лучше не приходи, пока не разберешься.

– А другое решение тебе в голову не приходит? – Его голос стал осторожным и вкрадчивым, а в глазах мелькнула надежда. – Без экстремизма?

– Иди-ка ты, Дима… к Люське! – огрызнулась Маруся, выведенная из себя его необычной настойчивостью. – Как я должна расценивать твои намеки?

– Как предложение. – От надежды он сразу же перешел к недовольству, не увидев понимания в ее лице, и со вздохом добавил: – Неудачное, видимо. Ладно, пей свой кофе. Не буду я тебя больше трогать, не бойся.

Маруся села напротив и уставилась на Фильку, который непонятно чему улыбался, наблюдая за молчащими людьми. Дмитрий Алексеевич снова закурил, зажав сигарету между большим и указательным пальцами.

– У тебя нахальный пес, – заворчал он, не поворачивая головы. – Он все время скалится, как уличная шпана.

– Ты тоже заметил, да? – удивилась оттаявшая Маруся и вздохнула. – Я не могу понять, что у него в голове.

– Тут бы в своей разобраться!

– Тебе не помешает.

– Не дерзи! – Он с раздражением раздавил в пепельнице бычок и полез за новой сигаретой. – Одевайся, а то полдня дома потеряем.

– Куда мы едем?

– На кудыкину гору!

– Замечательное место для прогулки в солнечный день, – съязвила она и ушла в комнату, оставив мужчину и пса наедине.

– Ты не поедешь, – помолчав, сказал хозяин улыбающемуся псу. – Довольно и того, что тебя пригрели.

Пес пошевелил светлыми бровями и отвел глаза. Разве он был виноват, что пригрели его, а не этого пропахшего табаком и незнакомой женщиной альфа-самца, который понятия не имеет, как обращаться с Марусей? К счастью, мужчина еще не знает, что уличному псу разрешено спать с ней на кровати, а то закатил бы скандал. Он не догадывается, что собаке позволено валяться на большом полотенце, пока она принимает ванну. Что она кормит его пирожными, читает по вечерам вслух стихи и ругается только для проформы, потому что ругать собаку для настоящей хозяйки – хороший тон.

– За что она тебя любит?

Дмитрий Алексеевич ткнул в пепельницу следующий бычок и в раздражении уставился на Фильку.

– Хватит курить! – Вышедшая из комнаты Маруся перехватила его руку с пачкой сигарет и потянула за собой из кухни. – Поехали. На какую гору ты собирался меня везти?

– Маш, я виноват, – покашляв, сказал он ей в спину.

– И ты больше так не будешь? – с легкой иронией обернулась она. – Обещаешь?

Он смотрел в сказочные омуты русалочьих зрачков и не мог пообещать, что не будет ее трогать. Что снова и снова не сделает попытки, надеясь, что в тысячный или десятитысячный раз она не оттолкнет его руку, не отодвинется, не попросит уйти.

– Хоть бы соврал, что ли, для приличия, – упрекнула она, не дождавшись ответа.

– Нет смысла врать. Ты и так считаешь меня сукиным сыном.

– Ты это заслужил! – с нравоучительной интонацией ответила Маруся и, вздохнув, добавила: – Но я не считаю тебя сукиным сыном. Это твои мысли о себе, не мои.

– А твои? Что ты думаешь?

– Я думаю, что в нашем возрасте одиночество перестает быть гордым символом свободы. Сначала оно кажется наказанием, а потом ты к нему привыкаешь. И оно становится ежедневной повинностью, которую никто не может с тебя снять.

– Тебе не обязательно наказывать себя.

– Мне – нет. Но я говорю о тебе, Дима. О твоей повинности.

– Ты меня совсем не знаешь.

– А ты меня.

– Мы могли бы попробовать, Маша, – осторожно предложил он.

– Ты хочешь сказать, что мог бы попробовать, каково со мной в постели? Чтобы не тратить время впустую.

– А что не так? Мы взрослые люди. Может оказаться, что все иначе, чем выглядит со стороны.

– Лучше бы ты соврал, Дима, – с горечью заключила она. – Вчера, когда ты рассказывал этой глупышке, что есть мужчины, которые ищут не разнообразия, а постоянства, я грешным делом подумала…

– Эта глупышка крутит роман с главным инженером, у которого четверо детей. И ей глубоко плевать…

– Это ее выбор, Дима. А твой выбор – смена впечатлений! – Ах, какой она иногда могла быть скучной и бескомпромиссной, эта нежная столичная штучка Маруся Климова. – А у меня есть муж, которого я люблю, несмотря на то, что он, как и ты, не успокоится, пока не перепортит всех девок. Ему сегодня пятьдесят, и он все еще думает, что счастье в разнообразии, а не в наших воскресных утрах все двадцать лет. Не в том, что мы знаем друг о друге так много, что этого почти невозможно вынести. Не в том, что я вижу, как он боится, что жизнь проходит. Да, мы оба стареем, это неизбежно, но для меня нет большего счастья, чем стареть рядом с ним. И быть с ним вопреки всему.

Слезы поползли по ее щекам, но Маруся Климова не замечала их, вернувшись мыслями в свою квартиру, где должна была с раннего утра беспокоиться не об одинокой старости на краю мира, а о званом обеде в честь Димочкиного юбилея.

– Маша! – терпеливо начал совсем не тот мужчина, которого она много лет назад выбрала, чтобы прожить жизнь. – Дело не в смене впечатлений. Ты слушала, но твои выводы…

– Я не берусь судить тебя, Дима. Это твоя жизнь, твой выбор. И я тоже делаю свой выбор.

– Однако же, ты бросила его, – без снисхождения напомнил он. – Ты не лучше, чем Алена или Люська, или даже я.

– Не смей судить о том, как я живу! И у меня нет настроения для прогулок.

– Я зафрахтовал легкий самолет, – зачем-то сказал он, уже стоя у двери и понимая, что слова ничего не изменят. – Сегодня отличная погода для полетов.

– Не для меня. Не сегодня.

– Ясно. – Он толкнул массивную дверь, переступил порог и вдруг обернулся и ухватил ее за руку. – К чему эти игры, Машка? Просто скажи, чтобы я больше не приходил, и я не приду.

Она не ответила, глядя на его побелевшие пальцы на своем запястье рядом с браслетом. Он тоже увидел браслет, который она приняла в подарок, не пообещав ничего взамен, и разозлился.

– Давай же, освободи меня!

– Я не держу тебя.

– Ты держишь, – упрекнул он и потянул ее к себе. – Ты держишь так, что я вздохнуть не могу. Вот этой самой ручкой прямо за горло. Будь со мной или отпусти.

Он приложил ее ладонь к гладко выбритой щеке, позволив ей решить, как поступить дальше, и разжал пальцы. Марусина рука на мгновение задержалась, продлив прикосновение, и тут же безразлично упала вниз.

– До вечера, Дима. Увидимся в ресторане.

Она ушла в комнату, не дождавшись его ухода, и Филька по привычке запрыгнул на кровать и облизал ей лицо.

– Хорошо, хоть ты у меня остался, – всхлипнула Маруся, когда дверь захлопнулась, и уткнулась лбом в палевую шею с широким ошейником. – Я боюсь летать на самолетах и боюсь, что он больше никогда не придет. Завтра поедем покупать мне домашний костюм, ладно? Мне нравится оранжевый, он позитивный. Ты тоже почти оранжевый и ужасно позитивный, когда улыбаешься. Давай немного поваляемся, потом примем ванну и навестим Машу и «барбоса». Только чур ты будешь послушным зайчиком, потому что у меня нет времени с тобой пререкаться, сегодня рабочий день никто не отменял.

А потом в город вернулись дожди. Они смывали остатки листьев с деревьев в парке, холодными струями пробирались за шиворот, стоило выйти из машины, и оставляли грязные отпечатки собачьих лап в только что вымытой прихожей. За дожди и плохую погоду доставалось покойному Пушкину, как будто в небесной канцелярии именно он отвечал за метеоусловия. По утрам она бродила в мягком оранжевом костюме со смешными заячьими ушами на капюшоне, ела горький шоколад и рассказывала Фильке про теплые страны, в которых успела побывать вместе с мужем. Пес слушал, глупо приоткрыв рот, но Маруся прощала ему и вываленный из пасти язык, и пятно на ковре из опрокинутой чашки, и светлые волоски на ее черной, серой, разноцветной одежде. За его улыбку, умение слушать и постоянное присутствие рядом она готова была простить ему что угодно. Теперь он ждал ее после выступления в холле ресторана, свернувшись клубком возле гардероба и провожая посетителей золотисто-карими глазами. Из зала доносились вкусные запахи и Марусин голос, и иногда, будучи в особенном расположении духа, Филька брался подпевать, не видя разницы между домом и рестораном. Пожилая гардеробщица тетя Шура принималась шикать на него и махать руками, а Филька обиженно замолкал и тихонько поскуливал, продолжая напевать про себя.

Маруся выходила уставшая, пахнущая чужой едой и сигаретным дымом и надевала очень модное, но какое-то несуразное лохматое пальтишко. В нем она походила на стриженую болонку, которую Филька видел за задним стеклом остановившейся на светофоре машины. Болонка Фильке понравилась, а хозяйка в этом пальтишке – нет. Но он все равно поднимался с пола и от души размахивал хвостом, давая понять, что в пальтишке или в бессмысленном оранжевом костюмчике она была его любимой хозяйкой и он ценил ее не за внешность или утреннюю порцию колбасы, а за то, что она однажды появилась в его собачьей жизни теплым весенним днем. Возле подъезда она отпускала его пробежаться под ближайшими деревьями и обозначить свое присутствие для тех собак, кого выводили из дома ранним утром, и, открывая дверь в ярко освещенный лифтовый холл, всегда спрашивала: «Думаешь, завтра что-то изменится?» Пес был убежден, что завтра всегда что-то меняется: запахи, звуки из окна, интонации в ее голосе под аккомпанемент рояля, погода, вкус крохотного кусочка сыра в ее ладони. Но, похоже, Маруся этого не понимала, каждый вечер мучаясь одним и тем же вопросом.

Зарезервированный столик хозяина пустовал уже полтора месяца, запасы кофе в шкафчике на кухне не истощались, и не было никакого смысла надевать по утрам костюм из мягкого велюра. Почтенные матроны в супермаркете, толкающие телесами полные продуктов тележки, посматривали на заезжую примадонну со снисходительным участием. «Ну какая из нее конкурентка нашей Люське!» – говорили их понимающие взгляды. И с каждым днем, приближающим город к зиме, Маруся была склонна согласиться с их авторитетным мнением. Где королева красоты, пусть даже областная, и где она, Мария Аверина, в замужестве Климова? Ей оказалось не под силу ни борщ приготовить, ни мужчину удержать. Забираясь в шуршащую пеной ванну, она смотрела на свою руку с простым обручальным кольцом и играющим алмазными гранями браслетом и думала, что пора уже снять и то и другое… И откладывала этот шаг сначала до своего дня рождения, потом до Хэллоуина, потом до дня милиции, придумывая странные вехи в однообразной жизни.

В день рождения она сказалась больной и на работу не вышла, отменила занятия с Витькой и, прихватив Фильку, прокатилась до дальней окраины областного центра, чтобы купить продуктов и вина вдалеке от посторонних глаз. Проезжая по главной улице города, она притормозила возле стыдливой вывески «Магазин интимных товаров» в торце дома и обернулась к Фильке: «Зайдем?» Он вздернул торчком ухо и собрал на широком лбу с десяток глубокомысленных складок. «Ну, нет, так нет! – почти весело согласилась Маруся и почесала вовремя подставленную палевую шею. – Советчик ты мой!» Напиваться в одиночестве было так странно, что она прикончила почти полную бутылку крымского портвейна, прежде чем поняла, что изрядно набралась. Филимон нервничал, ходил вокруг кровати, на которой стояла тарелочка с маслинами, остро пахнущим сервелатом и необычайно вонючим сыром и лежала плитка неизменного шоколада, но запрыгнуть не решался. Хозяйка без умолку несла какую-то чепуху про море, про нервные болезни, про двоих детей, которых они вместе навещали в симпатичном особнячке за кованой оградой, и про картинную галерею, которая наверняка уже закрылась, потому что кое-кто терпеть не может современное искусство. Филька ничего не мог разобрать из ее бессвязной речи, тянулся мордой к сервелату и фыркал, натыкаясь на ее бокал с вином.

В конце концов, она одним движением смахнула тарелку на пол, допила свой бокал и заявила, что ненавидит домашние костюмы, техностиль ауди и захолустные городки, где царствуют мелкие личности, возомнившие себя хозяевами мира.

– Мы с тобой уедем путешествовать! Только ты и я, да, собака? – Она поцеловала его в пахнущую салями морду и засмеялась. – Оказывается, для счастья мне не хватало только собаки. Где ты был раньше?

Филька вздохнул и забрался к ней на диван. Он отлично знал, где он был раньше, а вот где завтра будет она после такого бурного празднования, оставалось только догадываться. Хозяйка избавилась от оранжевого костюма и заменила его умопомрачительной ночной сорочкой, которая должна быть в арсенале всякой уважающей себя женщины специально для посещений сердечного друга. Но у Маруси сердечного друга не было, а была только сердечная тоска, которую не получалось спрятать под тончайшими кремовыми кружевами. Она покрутилась перед зеркалом, нетвердо стоя на ногах, осталась довольна собой в кружевах и, чувствуя головокружение от выпитого, забралась под одеяло. На часах было двадцать минут восьмого, и уже полтора часа снег заваливал дома, улицы, площади и дубовую рощу за ее окнами.

«Спокойной ночи, красавчик!» – сказала Маруся и шагнула в душный сон со вкусом розового массандровского портвейна. Филька посмотрел на спящую хозяйку и, спрыгнув с кровати, подошел к окну, за которым в лунном свете на парковые дорожки опускались пышные белые хлопья.

Наутро он с укоризной наблюдал, как бледная Маруся в своем кружевном великолепии перемещается между ванной и кухней в поисках средства от похмельного синдрома. Как ни странно, нужные таблетки нашлись в аптечке, и через два часа она стала похожа на человека, а не тень отца Гамлета, страдающую морской болезнью. Правда, встреча с Машей и Димкой оказалась ей не по силам, потому что дети, как щенки, радовались выпавшему снегу, прыгали вокруг нее вместе с Филькой и заставляли ее кидать снежки и лепить снежную бабу. К началу выступления она едва держалась на ногах, в последний момент догадавшись заменить рояль гитарой. И, устроившись на стуле, взялась перепеть весь известный ей бардовский репертуар, разбавляя его привычными романсами. Благодаря этому решению, ей удалось сохранить лицо и добраться до дома живой. Оставив позади свое образное празднование сорокатрехлетия, жизнь вернулась в привычную колею, и Маруся перестала каждый вечер задавать Фильке глупый вопрос.

После дня милиции, который местная власть в погонах с размахом отгуляла в ресторане, вынудив Марусю продержаться на сцене лишние два часа, короткие ноябрьские дни стремительно понеслись к новому году. Казалось, дням рождения, свадьбам и корпоративным праздникам не будет конца. Марусю рвали на части местная администрация, больница, дом престарелых, крупные коммерческие фирмы, пожарная команда и даже частный детский сад. Она отказывалась так долго, как могла, но, в конце концов, сообщила всем желающим, что работает по контракту и что она готова выступить на всех получивших разрешение праздниках, если заинтересованные организации смогут договориться с ее работодателем.

Буквально на следующий день ее завалили бумажками, подписанными собственноручно хозяином, где он не возражал против участия Марии Климовой в концертных программах указанных организаций на условиях получения основным работодателем пятидесяти процентов от причитающегося примадонне гонорара. «Сутенер! – всхлипнула она, раскладывая разрешения по датам. – Продал меня, как свою собственность! До Нового года чуть больше месяца, а у меня двадцать три выступления днем и каждый вечер в ресторане. Кажется, скоро я возненавижу пение!»

Ей пришлось перенести свои встречи в интернате на утро, а от некоторых занятий с Витькой временно отказаться, сообразуясь с плотным графиком концертов. Его отцу она клятвенно пообещала, что после каникул они возобновят учебу в прежнем режиме, а Фильке, едва за гостями закрылась дверь, что, даст бог, с таким режимом она до праздников просто не доживет. А с покойника взятки гладки, да, собака?

В первый день календарной зимы, оставшийся на удивление свободным от концертов, она слушала вольный пересказ «Робин Гуда» на английском языке, который Витька подготовил из рук вон плохо. Маруся вздыхала, ерзала на стуле и то и дело поправляла нерадивого ученика.

Когда звонок сообщил, что незваные гости пришли с визитом, Маруся с облегчением прервала Витькин косноязычный рассказ и, подивившись на ворчащего Фильку, без лишних вопросов открыла дверь.

– Здравствуй, Маша! – Дмитрий Алексеевич пристрастно осмотрел ее с головы до ног. – Ты все хорошеешь.

– Не с чего. Я очень устаю, – с набатом в груди пролепетала она, пытаясь взять себя в руки.

– Значит, усталость тебе к лицу. Впустишь?

– Не сегодня, Дима.

– «Не сегодня» уже было, – напомнил он, набычившись. – Или для меня теперь каждый твой день «не сегодня»?

– Не придумывай, пожалуйста. Приходи… – Она запнулась, вспоминая свое сумасшедшее расписание. – В следующий четверг.

– Ты издеваешься? – возмутился он и, подвинув ее плечом, прошел в прихожую.

– Дима, так нельзя… – растерялась женщина.

– Мария Николаевна! – Радостный Витька высунулся из кухни. – Я вспомнил, как там дальше.

Дмитрий Алексеевич подобрался, как зверь, и наморщил высокий лоб.

– А этот оболтус что тут делает?

– Я музыке учусь! И английскому! – бесхитростно сообщил Витька.

– Ах, вон оно как! Английской музыке! – Хозяин кинул пальто на вешалку и двинулся в кухню. – Ну-ка, посиди в сортире, Элтон Джон, пока я с училкой потолкую. И воду включи, понял?

– Дима, в чем дело? – заволновалась Маруся. – Зачем ребенок должен сидеть в туалете?

– Ему незачем греть уши на наших с тобой разговорах.

– Но у нас урок! – попыталась вразумить гостя хозяйка, глядя в спину послушному Витьке.

– И как это понимать? – спросил мужчина, когда в ванной зашумела вода. – Это еще что за ошибка природы?

– Он учится, – подтвердила Витькину версию Маруся. – Его отец просил…

– Его отец! Ты не забыла, что не можешь работать, где тебе вздумается?

– Я не работаю в конкурирующей фирме.

– Это вообще не обсуждается!

– То есть, если я перестану брать с ученика деньги, я не нарушу условия контракта?

– Ты спятила? Ты будешь учить балбеса даром? И что изменится, кроме того, что ты будешь работать бесплатно, как раб на галерах?

– Но ты же сам сказал…

– Сказал, например, что мне не нравится, когда в квартиру ходят все подряд!

– Но это моя квартира, не забывай, пожалуйста, – с обидой напомнила Маруся. – И я сама выбираю, кого принимать.

– Уж ты выбрала! К тебе три раза в неделю ходит женатый мужик!

– Ко мне ходит мальчик. Стой, а откуда ты знаешь про три раза?

Дмитрий Алексеевич вздохнул и демонстративно поднял брови, как психиатр, убедившийся, что пациенту еще далеко до выписки.

– И про цветы с конфетами тоже знаю. Это маленький город, все на виду. Так что насчет папаши?

– А что насчет тебя? – не сдержалась она. – Что думает местная публика о твоих визитах ко мне?

– Мне плевать, что они думают! – окрысился он. – Заканчивай с этими занятиями!

– Я не могу сидеть без дела.

– У тебя ближайший месяц по часам расписан!

– Да, ты постарался! Но мне скучно тут.

– Ну так вышивай, книжки читай, в солярий ходи! – принялся фонтанировать идеями хозяин. – Да хоть в потолок плюй! Но связь с женатым мужиком…

– Откуда связь? – схватилась за голову Маруся, но его хмурый вид не оставлял места для маневра и она сдалась. – Хорошо, я скажу Олегу, чтобы больше не приходил.

– Ах, Олегу! Ну, конечно, Олегу!

Казалось, от ее мнимой покорности он завелся еще сильнее, нисколько не скрывая своей ревности.

– Дима, зачем ты слушаешь бабские сплетни? Ты же знаешь…

– Хочешь учить ребенка, пусть он ходит один. Без отца! – отрезал хозяин.

– Да сдался мне его отец! – возмутилась она, с какой-то странной тоской подумав, что осторожный и влюбленный Олег совершенно теряется на фоне этого трудного человека, который понятия не имеет, что такое влюбленность.

Но тема была исчерпана, и Маруся поспешила вызволить Витьку, который с опаской косился на сурового гостя, сидящего с сигаретой на подоконнике. Когда же беззаботный Витькин отец объявился на пороге с очередным тортиком, Дмитрий Алексеевич с непроницаемой улыбкой алтайского медведя-шатуна поинтересовался, какого черта он не работает, а таскается к женщине, отвлекая ее от подготовки к вечернему выступлению. И что об этом думает мать ребенка? Спустя пять минут, дважды вспотев и сто раз прокляв и английский, и музыку, вовсе уже не такой счастливый отец прихватил отпрыска и, не дождавшись лифта, поспешил вниз по лестнице. Он никак не мог избавиться от навязчивой цитаты из «Бременских музыкантов» и обещал себе «никогда не возвращаться в это проклятое место», адаптировав сказочную клятву к альтернативной лексике и народным оборотам.

– Теперь ты доволен? – спросила Маруся, когда за бледным Олегом закрылась дверь. – Он больше не придет.

Дмитрий Алексеевич без слов дернул плечом и полез за новой сигаретой. Впервые за два месяца они остались наедине, не считая безмолвного свидетеля, меланхолично лижущего лапу в углу прихожей.

– Я сегодня ночью уезжаю, – как бы между прочим вспомнил хозяин и, пытаясь скрыть неловкость, покашлял.

– Не было необходимости сообщать об этом лично, – с прохладцей ответила Маруся и заправила за ухо непослушную прядь.

– Не было, – согласился он. – Но я давно хотел зайти.

– Будешь кофе?

Марусе не хотелось никаких разговоров, способных снова вывести ее из душевного равновесия. Она не без сожаления думала, что только что лишилась верного поклонника, с которым могла бы без особенных сложностей и терзаний встречаться, заполняя вакуум бессмысленного существования в чужом для нее мире.

– К черту кофе! – Он грохнул ладонью по столу и сжал пальцы в кулак, будто прочитал ее крамольные мысли. – Я хотел спросить, пока не уехал.

– О чем?

– Ты знаешь…

– Нет.

Она с подчеркнутым вниманием подождала, пока он озвучит свой вопрос, но он только смотрел зверем и не давал ей шанса догадаться. Но едва она взялась за приготовление кофе, мужчина загородил ей дорогу и мягко развернул к свету, чтобы видеть ее глаза.

– Маш, не валяй дурака. Скажи, что ты передумала.

– Дима, прошло столько времени…

– Ладно, давай по-другому, – с несвойственным ему терпением продолжил он. – Что ты решила насчет нас?

– Ты снова! – воскликнула она, заливаясь румянцем, как девочка. – Нас с тобой не существует. Есть я и есть ты.

– Даже если и так, – не стал упираться он. – Но я хочу, чтобы все изменилось и ты была со мной.

– В каком качестве, Дима? Мне сорок три, и я выросла из амплуа подружки на ночь.

– Я пропустил твой день рождения, – вздохнул он, резко поменяв тему. – Что ты хочешь в подарок?

– Чтобы все осталось, как есть, – секунду подумав, ответила она. – Я не хочу ничего менять.

– То есть лучший подарок – уйти из твоей жизни? – криво усмехнулся он.

– Разве ты был в моей жизни, Дима? Мы изредка пересекались… а потом ты исчез на два месяца…

– Ты в любой момент могла позвонить.

– Я не могла.

– Если бы ты на самом деле хотела меня видеть…

– Я хотела и ждала, – призналась она, подняв на него искренние глаза. – А ты даже в ресторан не приходил.

– И как тебя понимать, скажи на милость? Что мне делать после этих слов?

Он повысил голос и почувствовал, что начинает злиться на ее странную, незнакомую покорность.

– Ты все равно уезжаешь, какая разница!

– Я вернусь перед праздниками.

– Ладно.

– Да что ты как неживая! – Он встряхнул ее, как больного зверька. – Поговори со мной нормально.

– Я не могу, – призналась Маруся, распахнув мокрые ресницы навстречу его раздражению. – Мне все время хочется потрогать тебя. Я начинаю думать, что могла бы не отпустить тебя в тот день и в любой другой, когда ты приходил. Но тогда все могло закончиться, не успев начаться. А я все еще не уверена, стоит ли начинать. Поэтому уезжай, и если ничего не изменится, когда ты вернешься, если ты все еще будешь…

Из всей паутины слов, которую она так искусно сплетала, он смог выхватить только первую фразу. И сразу же попался на это многообещающее «хочется потрогать», как безмозглый мотылек на яркий язычок свечи.

– Машка, зачем ждать месяц, когда ты уже сейчас можешь трогать меня?

– Как ты не понимаешь! Все может измениться в один миг, а тут целый месяц. Мы сто тысяч раз передумаем. И ничего не останется, кроме воспоминаний о сегодняшнем дне.

– Дотронься! И все поймешь!

Он отбросил ее сомнения, уверенный за них двоих. Но она не решалась, и минута сменялась новой минутой. И тогда ему не осталось ничего иного, как взять ее руку и приложить к своей щеке. И тотчас прохладные пальцы ожили, затрепетали, прошлись по виску, тронули мочку уха, скользнули по подбородку и прикоснулись к губам. Он целовал доверчиво раскрывшуюся ладонь и хрупкое запястье с подаренным браслетом, поднимаясь к плечу, а Маруся прерывисто дышала ему в затылок, прислонившись спиной к стене. Когда сдержанные губы добрались до ключицы, ей было уже все равно, месяц ожидал их впереди или год, или за этим днем больше не будет ничего, о чем хотелось бы мечтать. Она растворялась в его страсти, переставала быть независимой и одинокой Марусей Климовой посреди чужого и непонятного мира. Она готова была стать частью той жизни, в которой он опрометчиво называл их «мы», забывая, что для женщины это «мы» означало гораздо больше, чем просто близость в пространстве.

– Я купила домашний костюм, как ты хотел, – почти беззвучно сообщила примадонна, обнимая его за шею. – Я ждала тебя…

– Не надо костюма, дурочка! – Обычно беспощадные глаза с нежностью смотрели в ее доверчивое лицо. – У тебя ослепительное белье! Хотел бы я забыть о нем…

Внезапно Филька тявкнул, как щенок, и, вскочив на ноги за секунду до звонка, залился оглушительным лаем.

– Я никого не жду! – заволновалась она, разжав руки.

– Это за мной.

Константин сухо кивнул Марусе и протянул хозяину сложенный листок. Дмитрий Алексеевич, раскрыв записку, сунул ее в карман и повернулся к женщине.

– Мне пора. – Но она промолчала, отвернувшись, чтобы скрыть обиду. – Получилось все так, как ты хотела.

– Нет! – с жаром возразила она, позволив ему увидеть ее истинные чувства. – Я хотела совсем не так!

Он покашлял, пытаясь понять, правду ли говорят эти губы и обманчивые русалочьи глаза, но времени разбираться не было, и нужные слова не находились, как всегда.

– Я вернусь двадцать девятого. А ты ничего не придумывай, слышишь?

Она кивала и избегала смотреть на гостя, чтобы не расплакаться. Константин кряхтел, отворачивался, но никуда не девался. Мужчина надел пальто и, подвинув плечом охранника, вышел в коридор. Филька вопросительно взглядывал на оцепеневшую хозяйку, играя светлыми бровями. Она ожила только через полчаса после его ухода, устроилась на подушке и, закрыв глаза, представила, как через несколько часов проснется, а на календаре проступит цифра «29» и дверной звонок сообщит, что все будет именно так, как она хочет. Через месяц, в самом конце декабря.

Но никакие дверные звонки – вестники визитов, от которых кружилась голова и воспоминания о столичной жизни подергивались туманной дымкой, за месяц так и не нарушили ее утреннего сна. И квартальный календарь каждый день показывал цифру «29» среди таких же невыразительных и ничего не обещающих дат. На кухонной стене Маруся предпочла бы отрывной, где на каждом листочке можно было прочесть скучную цитату или заплесневелую «бомбу» о давно состоявшемся событии или бесполезную информацию о лунной фазе. Или про именины какого-нибудь Степана и Софьи, которые ее нисколько не занимали, зато давали возможность отвлекаться от мыслей о всех Дмитриях и даже Людмилах.

Гости опаздывали, Филька отъедался на колбасе и красной рыбе, публика в ресторане была благосклонна и несколько взвинчена в ожидании зарплат, годовых премий и мгновенных растрат в магазинах подарков и за праздничным столом. «С первого по тринадцатое». А снег шел и шел, скрадывая разницу между пафосными центральными улицами и нищетой на Дубовой и Колхозной, где Маруся изредка ездила на своей красной ауди, пытаясь вернуться в потерявшееся лето с запахом грозы, кофе и дорогого мужского одеколона, названия которого она не знала.