Чтение онлайн

– Тогда забудь об этом. Может, мы и не выиграем с Беньи, но без него нам точно не победить.

Бенгт без возражений вышел. Оставшись один, Давид выключил компьютер, тяжело вздохнул, достал толстый фломастер и шайбу. Написал на ней одно слово.

И поехал на кладбище.

Мая лежала в постели, то и дело выскальзывая из яви так незаметно, что ей казалось, будто она смотрит галлюцинации. Из шкафчика в ванной она стащила несколько маминых таблеток от бессонницы и стояла ночью одна, аккуратно разложив их на краю раковины и пытаясь вычислить, сколько нужно принять, чтобы никогда уже не проснуться. И теперь, моргая в потолок, она как бы продолжала надеяться, что это был сон, словно стоит оглядеться по сторонам и вернешься в реальность: пятница, и ничего еще не произошло. И следом, как удар, на нее опять обрушивалось осознание, заставляя пройти через все заново. Его руки на ее шее, бездонный страх, полная уверенность, что он ее убьет.

Снова. Снова. Снова.

Ана ужинала с отцом в совершенно особой тишине, которую они практикуют вот уже пятнадцать лет. Ее мама всегда ненавидела эту тишину. Из-за нее и уехала. Ана могла бы уехать с матерью. Но соврала, сказав, что не представляет жизни без деревьев, а там, где теперь живет ее мама, деревья растут только в кадках у торговых галерей. На самом деле она осталась конечно же потому, что не могла бросить отца, хотя и не знала, ради кого она это сделала – ради него или себя самой. Они никогда об этом не говорили. Во всяком случае, сейчас он пил меньше, чем когда здесь жила мама, и за это Ана любит их обоих еще больше.

После ужина она предложила выгулять собак. Отцу это, разумеется, показалось странным: обычно ее приходится уговаривать. Но он ничего не сказал. Она тоже.

Они жили в старой части Холма, в одном из домов, которые стояли тут еще до того, как появились более дорогие владения. Так они стали бьорнстадской аристократией – по ассоциации. Ана выбрала длинный путь, по освещенной спортивной тропе, которой так гордилась местная власть: «Теперь наши женщины могут заниматься спортом и чувствовать себя в безопасности». Что фонари развесили на Холме, а не в лесу за Низиной, вышло совершенно случайно. И муниципальный тендер на освещение по чистой случайности выиграли как раз те два предприятия, владельцы которых живут в частных домах тут неподалеку.

Ана отпустила собак под фонарями, пусть поиграют. Ей от этого всегда становится легче. Деревья и животные, с ними ей никогда не больно.

Кевин явился домой, прошел мимо родителей в кухне и гостиной, не встречаясь с ними взглядом. Поднялся к себе, закрыл дверь и отжимался, пока не почернело в глазах. Когда дом стих и дверь в спальню родителей затворилась, он натянул спортивный костюм и выскользнул в лес. И бегал, покуда не отключились мысли.

Освещенную тропу пересекли собаки, за ними Ана. Кевин остановился как вкопанный в пятнадцати метрах от них. Поначалу она едва обратила на него внимание – решила, что он испугался собак. Но потом поняла: он остановился из-за нее. Несколько дней назад он бы и на классном снимке ее не узнал, даже если бы она была на фото одна, но сейчас он ее знает. Но его лицо не выражало ни гордости, ни смущения – других выражений на лицах парней из школы, переспавших на выходных с девчонкой, она не встречала.

На его лице был страх. Ана в жизни не видела, чтобы мужчина был так напуган.

Мая перебирала струны, но пальцы дрожали. Она вся взмокла в своем огромном сером худи, но на вопрос родителей сказала, что ее знобит из-за температуры. Плотнее затянула капюшон на шее, чтобы скрыть следы пальцев. Спустила рукава, чтобы не было видно черно-синих запястий.

В дверь позвонили – для приятелей Лео слишком поздно. Мая услышала, как мама разговаривает, облегченно и взволнованно, – так больше никто не умеет. В комнату постучали, Мая притворилась, что спит, пока не заметила, кто стоит в дверях.

Ана осторожно закрыла дверь. Дождалась, пока шаги Миры не стихнут на кухне. Она запыхалась. Бежала сюда всю дорогу с Холма, в ярости и панике. Она заметила синяки на шее и запястьях Маи, как та ни пыталась их скрыть. Когда Ана наконец поймала ее взгляд, слезы уже лились по щекам у обеих, затекая в каждую ямку, каждую трещинку на коже, текли ручьями и капали с подбородков. Ана прошептала:

– Я его видела. Он испугался. Этот мерзавец испугался. Что он с тобой сделал?

Пока Мая не назвала случившегося словами, оно и случилось как бы не вполне. Произнеся это вслух, она снова попала в комнату с кубками и хоккейными афишами. Вся в слезах, пыталась нащупать на кофте с капюшоном пуговицу, которой там никогда не было.

Она разразилась рыданиями на руках у Аны, Ана крепко держала ее, всем существом своим желая поменяться с ней местами.

Таких друзей, как в пятнадцать лет, у тебя больше не будет.

В детстве – кажется, совсем недавно – Ана и Мая мечтали о Нью-Йорке. Как они будут там жить, когда станут богатыми и знаменитыми. Мая хотела разбогатеть, Ана – прославиться, что казалось непостижимым всем тем, кто видел, как одна девочка целыми днями только и делает, что играет на гитаре, а другая – строгает мечи из дерева. Разница между ними заключалась лишь в том, что Мая говорила «там, в лесу», а Ана – «здесь, в лесу», для Маи привычной средой был город, для Аны – наоборот. И все же мечтали они о прямо противоположных вещах: Мая – о тихой музыкальной студии, Ана – о бурлящей людской толпе. Ана хотела прославиться, чтобы самоутвердиться, Мая – разбогатеть, чтобы навсегда забить на мнение окружающих. Обе были непостижимо сложны и именно поэтому всегда понимали друг друга.

В детстве Ана хотела стать хоккеисткой, отыграла один сезон в женской команде в Хеде, но вела себя слишком взбалмошно, не слушалась тренеров и постоянно попадала в драки. В конце концов отец пообещал, что научит ее стрелять из ружья, если Ана не будет заставлять возить ее на тренировки, – она видела, что он стыдится ее необычности, да и предложение пострелять из ружья было слишком заманчивым.

Повзрослев, Ана задумала стать спортивным комментатором на телевидении, потом началась старшая школа, и Ана узнала, что девчонкам в Бьорнстаде вполне разрешается увлекаться спортом, но только не так, как увлекалась она. Не так сильно. Не поучая мальчишек правилам и тактике. Девочки-подростки должны в первую очередь интересоваться хоккеистами, а не хоккеем.

Смирившись со своей долей, Ана отдалась истинным бьорнстадским видам спорта – стыду и молчанию. Тем, что сводили с ума ее мать. Ана чуть было не уехала с ней, но передумала и осталась. Ради Маи, ради папы и, возможно, потому, что любила деревья так же сильно, как порой их ненавидела.

Она всегда думала, что это лес научил жителей Бьорнстада молчанию, ведь на охоте и на рыбалке нельзя шуметь, чтобы не спугнуть животных, и если людей научить молчать с раннего детства, то впоследствии это скажется на их общении друг с другом. Поэтому Ана всегда разрывалась между желанием орать во всю глотку и помалкивать в тряпочку.

Девочки лежали рядом в кровати Маи.

– Ты должна все рассказать, – прошептала Ана.

– Кому? – выдохнула Мая.

– Всем.

– Зачем?

– Иначе он снова это сделает. С кем-нибудь еще.

Они спорили и спорили, тихо-тихо, снова и снова – с самими собой и друг с другом. Притом что Ана знала: нельзя требовать от человека невозможного. Чтобы именно Мая сейчас взяла на себя ответственность за других. Чтобы она – и никто другой – встала и закричала в самом молчаливом городе на свете. И распугала всех зверей. Ана спрятала лицо в ладонях, чтобы родители Маи не услышали, что тут плачут.

– Это все из-за меня, Мая, нельзя было оставлять тебя там. Я должна была сообразить. Искать. А я струсила как последняя сволочь. Это я виновата, я…

Мая нежно взяла ее лицо в свои ладони:

– Ты не виновата, Ана. Мы не виноваты.

– Ты должна рассказать, – в отчаянии всхлипнула Ана, но Мая решительно тряхнула головой.

– Ты умеешь хранить тайну? Ана кивнула, хлюпнув носом:

– Клянусь жизнью.

– Этого мало. Клянись техно!

Ана рассмеялась. Как же любишь человека, который способен рассмешить тебя в такую минуту!