Чтение онлайн

Помимо того, Мирберг заключил соглашения о личном появлении кандидата в клубах, кино, на боксерских состязаниях — всюду, где собирался народ. Он неизменно извинялся перед своим кандидатом, что заставляет его столько трудиться:

— Нужно подбирать все свободные голоса, какие имеются вокруг. Приходится экономить денежки Джо. А в день выборов ему еще предстоит заарканить уйму голосов. Ведь Литтенхэм забрал очень много его денег, а Крауземан не жалеет издержек.

Каридиус был несколько удивлен. Он не возражал против того, что Канарелли напрягает все свои силы, помогая ему, но он не понимал, зачем это нужно рэкетиру, и обратился к Мирбергу за разъяснением.

— Очень просто, — ответил адвокат. — Сенат — это следующая ступень. Как вам известно, раньше каждый штат составлял как бы собственность банков и крупных компаний. Теперь не то: хозяева штатов — местные политические воротилы и уголовный элемент. Но банки и компании еще держат в руках федеральное правительство. Однако и это не вечно будет длиться. Не думаю, чтобы Джо удалось завладеть правительством, но он может сделать первый шаг. Придет время, когда и в федеральных судах будет так же невозможно добиться обвинительного приговора против рэкетира, как сейчас в судах отдельных штатов. И когда это время наступит, профессия рэкетира станет столь же почтенной, как в наши дни профессия банкира. Лучшие умы Америки посвятят себя этому делу. Обнищавшие графы и герцоги роем хлынут из Европы, чтобы обхаживать дочерей великих американских рэкетиров, наживших свои состояния способами, поразительно сходными с теми, какие в свое время с таким же успехом применяли собственные предки этих самых графов и герцогов. И тогда клеймо торгашества будет снято с американских состояний, и мы еще увидим, как европейские царствующие дома будут выбирать королев среди американских девушек, вот почему, когда я помогаю Джо Канарелли, я совершаю патриотическое дело и служу возвышению общественного престижа моей страны.

Эта мысль казалась полуфантастической, но она была вполне в духе времени. Шестьдесят лет назад никто не мог себе представить, что нефтяные и железнодорожные концерны, подвергавшиеся всяческим нападкам, станут у кормила власти в отдельных штатах, не говоря уже о федеральном правительстве. А двадцать лет назад никому не могло и сниться, что правительства штатов перейдут фактически на откуп к рэкетирам. Так что, пожалуй, стоило призадуматься над мечтой адвоката об Америке, излеченной от торгашеского духа, Америке, облагороженной по европейскому образцу усилиями бандитов, налетчиков и рэкетиров.

Мирберг вытащил часы.

— Через пятнадцать минут у вас выступление в Обществе домовладельцев Пятидесятой улицы. Там вы должны обещать помощь против канареллиевского Союза защиты домовладельцев Пятидесятой улицы. В час тридцать пять вы должны быть на пристани Гаврской линии, чтобы приветствовать прибытие в Мегаполис парохода «Галлик», совершающего свой первый рейс из Гавра в Буэнос-Айрес и обратно. Далее вам придется побывать на собрании Общества оптовых торговцев птицей, где вы, конечно, тоже будете клеймить Канарелли и обещаете немедленное освобождение их от обложения. Но, главное, не забудьте посильнее напирать на продажу Японии американской военной тайны. Это их взбесит. Они давно привыкли к дани, которую уплачивают Канарелли, давно переложили ее на потребителя и не особенно сетуют. Да, кроме того, они прекрасно знают, что по этой части вы ни черта не сможете для них сделать. Им только доставит душевное удовлетворение послушать, как вы ругаете Канарелли. Зато военная тайна, тот факт, что Лори способствовал продаже нашей военной тайны Японии, — это пробудит в них дух 1776 года, и они отдадут свои голоса, все как один. Вперед, мой рыцарь, и пусть вашими устами американский орел свободы бросит вызов всему миру!

Бодрое настроение адвоката передалось и Каридиусу, вызвав у него чувство уверенности в приближающейся победе. Он взял запись своего маршрута и вышел из конторы. Дорогой он задержался у газетного киоска и купил целую пачку газет, чтобы просмотреть их в такси. Он взглянул на заголовки. «Трибуна», которая открыто была органом Литтенхэма, вовсе не упоминала о нем. Зато «Новости», обычно во всем расходившиеся с «Трибуной», восхваляли Каридиуса как патриота, с одинаковым бесстрашием разоблачающего и предательство плутократов, и рэкеты гангстеров.

Спустя несколько минут Каридиус был уже на месте и выступил с первой речью. Он точно придерживался программы, начертанной ему Мирбергом, и обвинение сенатора Лори в продаже Японии секретов Военного министерства вызвало продолжительные и бурные аплодисменты.

Во время второго выступления, в гавани Гаврской линии, капитан «Галлика» Бодо установил громкоговоритель, который должен был передавать приветственную речь Каридиуса из салона трансатлантического парохода для толпы, собравшейся на пристани. Когда капитан Бодо, окруженный своим штабом, встретил члена Конгресса у сходен и провел его в салон, Каридиус произнес следующее приветствие:

«Капитан Бодо и команда „Галлика“, пассажиры-иностранцы и сограждане американцы! Я явился сюда, чтобы от имени моего города, моего штата, моей страны приветствовать приход в наш порт одного из тех огромных челноков, что неустанно снуют взад и вперед по зеленой основе Семи морей и ткут ткань экономического развития, культурного обмена, международного братства и религиозного единения».

Эти слова были встречены громкими рукоплесканиями, и Каридиус продолжал плести свой риторический венок, восхвалял стены салона, свидетельствующие о том, что французский гений одинаково силен и в постройке скоростных морских судов, и в изящной их отделке.

Он говорил минут десять-двенадцать, то есть примерно столько времени, сколько толпа может терпеливо слушать оратора, переливающего из пустого в порожнее.

Когда он закончил, гости обошли пароход, любуясь его размерами и богатством оборудования. Капитан Бодо и его помощники осушили в честь Каридиуса по бокалу вина и с поклонами проводили его на пристань.

Каридиус в приподнятом настроении, все еще чувствуя на себе восторженные взгляды своих слушателей в салоне, быстрым шагом направился по набережной к выходу на улицу. Вдруг он заметил священника, старуху в лохмотьях и молодую монахиню, стоявших у дверей товарного склада. Монахиня и старуха крепко обнимали друг друга и плакали. Монахиня была Паула Эстовиа, а старуха в лохмотьях — ее мать, сиропщица из переулка Деггерс.

Возвращение Паулы Эстовиа вызвало в достопочтенном Генри Ли Каридиусе смутное беспокойство. Он, конечно, радовался, что девушка избавлена от ужасов южноамериканского публичного дома, которые ему почему-то казались много страшнее ужасов североамериканского. Но вышло неудачно, что она вернулась как раз в тот момент, когда Канарелли прилагал все усилия, чтобы провести его, Генри Каридиуса, в Сенат. Если бы пресса узнала о ее возвращении и использовала это обстоятельство для нападок на Канарелли, то политические последствия активности прессы могли бы отрицательно отразиться и на его предвыборной кампании.

Мистер Канарелли был теперь занят полезным патриотическим делом. Каждый день он высылал на улицы Мегаполиса три машины, оборудованные мегафонами, через которые изливались восхваления Каридиусу, патриоту, охраняющему военные тайны родины. «Голосуйте за Каридиуса, неусыпного стража Военного министерства!» — надрывались мегафоны. «Голосуйте против плутократов, торгующих военными тайнами Америки!»

Под оглушительный шум этих выкриков Каридиус постепенно забывал о том, какова была на самом деле его роль при продаже иностранцам изобретения Эссери, и ему начинало казаться, что он всегда честно боролся против подобных предательских сделок. Другие мегафоны столь же громогласно распространялись о необходимости взыскать налоги с богатых неплательщиков, а заканчивали стереотипным призывом голосовать за Каридиуса, «внешнего хранителя внутренних доходов государства». Если бы речь шла о внешних доходах, он, разумеется, был бы назван «внутренним хранителем» — для контраста и благозвучия.

Однако словоизвержения мегафонов вселяли в Каридиуса некоторую тревогу. Он думал о том, как будет реагировать на все это Мэри Литтенхэм. Не сумеет ли отец раскрыть ей глаза на материальную подоплеку всей этой шумихи?

Думая об этом, он вдруг сообразил, что не видел своей личной секретарши уже много дней, и сразу его охватило острое чувство тоски по ней. На ближайшее время у него не предвиделось выступлений, поэтому он позвонил Мирбергу, что уезжает в Вашингтон и вернется только завтра утром.