Чтение онлайн

— Ай, ай, — зловеще остановившись, опершись рукой о колено, — не говори так — это правда weyondonc. Ты сам боишься? С ума сошел? А? Тu crois pas? Ты что — не веришь? В свой день рождения? Ты действительно берешь и не веришь? — Иддиёт, который в церкви по воскресеньям стоял прямо, столб столбом, в передних рядах Святой Жанны д’Арк вращая лупоглазыми красными рожами, когда громкие шумы тревожили безмолвного священника на его безмолвном алтаре — Иддиёту не хотелось никак притворяться в этом мире.

— Это вообще неправда! — я заявляю твердые атеистические подростковые отказы.

— Non non non! Человеку на луне нужна эта вязанка дров! — рассерженно отвечает он — огромно содрогается могучей своей грудью. — Ах, мальч-чонка! — Простодушно, без всякой кривизны, произошел из крови чистых пейзан Севера, те шумы, что исторгаются из горла его — изысканные веляры красноречия от нужды высказаться. — Я — я верю в Le Bon Dieu [60] Джеки, — ладонь вверх, — Он меня благословляет, творит меня, спасает. — Он берет меня за руку, дружелюбно. — Эй! — вдруг орет он, вспомнив шикарную избалованною девчонку с Гершом-авеню, что летала по детским тротуарчикам краснопыльных изъезженных сумерек, хлопая его по заднице, один-единственный раз изысканно подмигнув дыре в небесах, Иддиёт говорит: — Я Так Так Тук Тук вон та девчушка, что мы видели, мелькает повсюду — Я тоже мальчик балованный! — и он извивается своим мощным задом, будто чугунные пушки в польтах, бушует и семенит, отогнув ноготок на пальчике в холодной ночи — Возвращается, снова обхватывает меня своей лапой, ржет, ведет меня по улице к вечеринке, веря в меня — говорит громко, так, что за два квартала слыхать: — Аргх, мы же добрые друзья, а? — Трясет меня, заставляет увидеть в Небесах любовь, распахивает мне глаза глупости и невинности — щеки его густы, красны, шея в мыле от того, что идет и наводит на мир лоск сквозь счастливые свои зубы. — Вишь как, малявка?

Мы взбираемся по ступеням маленького коттеджа, внутри свет горит только на кухне, заходим, Джимми, его старший брат, улыбается нам посреди линолеума — Там есть кухня, гостиная, столовая, одна лишняя спальня, которую молодая бездетная пара превратила в некую комнату для развлечений — Странная тишина —

— Снимай пальто и галоши, Джек, — наставляют меня оба. Я так и делаю.

Из игровой комнаты вырывается нестройный визг голосов:

— С днем рожденья!!! — выскакивает отец, за ним из другой комнаты — мама, еще из одной — Кровгорд и Мэгги, за ними моя сестра Нин, жена Джимми Жанетт, Елоза, Тэффи Трумэн, Эд Эно, остальные — заплыв лиц в моей вечности — весь дом ревет.

— Уиии! — дьявольски завывает Джимми, открывая кварту виски, пихая ее мне в руки — я делаю обжигающий глоток под общий рев — Вплывает огромный торт со свечками — Начало празднеств — Я их задуваю — Ура! Мы стоим, орем и едим торт на кухне —

— Дайте почетному гостю кусочек побольше! Пусть вес наберет до следующей осени! — Хохот, за спиной какая-то девчонка визжит от восторга, у меня не было времени даже с Ма и Па поздороваться, даже с Мэгги в суматохе толпы, этого мира, которого слишком много — Вижу, как Иддиёт пытается вести себя по-светски, как в кино, кусок торта зажат в огромной лапе, хохочет с Мартой Альберж, своей девушкой, и испускает взрывное «Пфну!» хохота, который пинает его в таранное брюхо, разносит ему все горло, и наружу извергается серпантин соплей на весь его торт — никто этого не замечает, он падает на колени на пол, держится за живот, хохоча — Его фантастический братец Джимми возбужденно вопит какой-то неприличный анекдот, мой отец делает то же самое у печки, крыша маниакально трясется в великой, уже завывающей, всесметающей метели, в окна бьется жар, я хватаю Мэгги за талию, ору — Открываются двери, новенькие пришли — красные кричащие лица оборачиваются к ним, а новые люди все вваливаются. Рев одобрения, аплодисменты, поднимают бутылки —

— О Ти-Жан, — кричит мне в ухо Ма, — сегодня сюда должны были нагрянуть миллионы твоих школьных друзей! — Ти Нин устроила тебе целый бал — и половина не пришла — ты б видел список, который они с Мэгги написали —

— И Мэгги тоже?

— Конечно! Ох Джеки, — скорбно, схватившись за меня, раскрасневшись, в своем лучшем хлопчатобумажном платье, волосы схвачены белой ленточкой, оправляет на мне майку под огромным жарким идиотским свитером, — такая буря там, просто ужас, по радио говорят, самая страшная за последние годы. — Затем ликующе: — Иди сюда, поцелуй меня покрепче и обними, и эй, шш, никому не говори только, но вот я тебе даю пятерку, ага? — tiens — это тебе на семнадцатилетие, сходи в хорошее кино и мороженым объешься хорошенько, и Мэгги с собой пригласи — А, миленький?

— Бу ху хи ха ха! — издал Джимми Биссонетт свой безумный маниакальный хохот, который слыхать за три квартала, он взмывает над болтовней и гамом, я вылупился на Джимми в изумлении, мне рассказывали, как часто по ночам в диком Лоуэлле после закрытия этот человек многих на спор вызывал, что у него агрегат побольше, чем у прочих, и показывал, как он им со стола может столкнуть восемь, девять или десять четвертаков, и все это — посреди дикого хохота необузданных канадцев в клубах на берегу озера, среди сумасшедшего пылающего лета с плющом голубой луны на озере, или зимой, когда пианино играет, дым, прыжки и вопли происходят за тусклыми ставнями, а бледные тростники поскрипывают в жестком льду (неиспользуемый трамплин для прыжков в воду) — под ставки, визги, толстовские ура и виваты бдения ночи напролет — Джимми с ума сходит по девчонкам — на крепких кряжистых ногах он носился в дико-потной радости по деревянным барам на Муди, по клубам, по призрачным оранжевым домашним вечеринкам с телефонными проводами за французскими окнами (Форд-стрит, Чивер-стрит) — уши у него торчат — он встревоженно суетится — ноги его спорыми ножницами нарезают быстрые мелкие шажки — а видишь только гордо поднятую голову, рвущуюся наружу клокочущую иддиётскую радость, когда тело с длинной талией под ним колотится дальше на жужжащих ногах… иногда грызется, потерянными субботними вечерами франкоканадского экстаза —

А вот мой отец, в давке он лишь ревет, кашляет, орет свои собственные слова для вечеринок из-за завязанных узлами группок в кухне — он в своем большом новом коричневом костюме, лицо его смугло и чуть ли не кирпично-красно, воротник увял, галстук драно-безнадежно обтёрхан и сбит набок на его страдальческой потной шее —

— Ха ха, вот только этого мне не надо, Мэгги! — обхватив ее руками, сжимая, похлопывая по попке, — я же знаю, ты никогда им не показывала, как следует носить купальник, а я, конечно, уверен, что следовало бы! (Заходится кашлем) — что Мэгги переносит стойко и не мигая, как отголоски взрывов — У окна наблюдатели ахают и ойкают на метель —

— Прелесть будет.

— Погляди, какие большие толстые хлопья прямо вниз летят. Верный знак.

— Ага, а если ветер наверху подымается, то потом точно как вжарит —

— Ну давайте же кто-нибудь хоть споем, что ли? — Эй, Джимми, спой им свою песенку про лошадь, неприличную!

— На школьной вечеринке-то? Полегче, a? My ху ху хви ха ха!

Появляются Винни, Джи-Джей, Скотти в больших пальто, шарфах, с девчонками, поздно — буран — Вваливаются друзья семейства, улюлюкая, все в снегу, с бутылками — полная дичь, а не вечеринка. Три кореша Чарли Кровгорда — Рыжий Моран, Хэл Куинн и Тэффи Трумэн из Предгорной школы — угрюмо сидят в углу, французские канадцы орут по-французски, парни слушают это как тра-ля-ля, не веря своим ушам, им это ездит по мозгам, скручивает уши в трубочки, все вокруг них болбочет, невозможно — Мой отец вопит:

— Ладно, давайте только по-английски, чтобы с Крови можно было поговорить и с мальчишками в углу-с этой бандой футболистов — скажи-ка, Рыжий, а твой отец — не старина Джим Хоган, у которого еще мясная лавка была на как-ее-там площади, как с Вест-форд-стрит свернешь, ну ты понял, о какой я —

— Нет, — орет в ответ тот, — нет, мистер Дулуоз, это у одного нашего старого родственника та лавка была-у Льюка Морана, а не Хогана —

— Я его помню — у него на несколько лет раньше такая маленькая лавчонка была возле Вест-стрит — а жену его старую звали Мария — у него на стенке еще варганы висели — Мы много лет у них покупали. В Сентервилле.

— Я не знаю, о ком вы, — Рыжий скептичен. — Нет —

Они так и не могут прийти к пониманию, кто отец у Рыжего — Тэффи Трумэн, великий юный питчер, сидит, вяло уронив руки, ждет.

Рядом с ним Хэролд Куинн, герой кровгордской породы и стати, я видел, как он теленком бычится на второй базе в пыльных сходках лиги юниоров в Южной Общей, слышал треск его биты, мяч плавно скользил по грубым заплатам травы на второй базе, Хэролд Куинн перешагивал с места на место и загребал его своей властной перчаткой, смахивал на первую, быстренько начиная двойную игру, подскакивал обратно к своей ключевой базе, постукивал по камешкам подкованной ногой, ждал, нападающий подкатывался к нему по полю в тучах пыли, низкий бросок чпокал его в перчатку, а он лишь скромно похлопывал сверху вниз этого парня по плечу, мол, ты выбыл, подтягивал назад левую ногу, выворачивая ее, чтобы шипы пинком не свернуть, беззвучно сплевывал сквозь зубы, пока пыль только растекалась вокруг, и маленькая струйка его слюны висела в воздухе, падала в пыль, чувак ВЫБЫЛ — Рядом с ним Рыжий Моран сгибается на стуле, держа в руках игрушечную соломенную шляпку из гвалта вечеринки — Бац, трах, весь мой Лоуэлл сбесился.