Чтение онлайн

Г. Фриморъ, гуляя поутру, дйствительно видлъ Эльмину на кладбищ за нсколько минутъ до Нельсонова прихода; но она не видала его.

На другой день отдали Нельсону запечатанный пакетъ отъ Вильгельма. Онъ нашелъ въ немъ переплетенную книгу и слдующее письмо: «Повряю теб, любезный другъ, залогъ важный для моего сердца…. Черезъ три мсяца по смерти Госпожи Б*, когда я могъ еще надяться быть щастливымъ, Госпожа Сульмеръ сказала мн, что Эльмина пишетъ журналъ, единственно посвященный памяти родительницы [1] ; что это yпражненіе питаетъ ея горесть и еще боле разстроиваетъ здоровье. Я не видалъ уже Эльмины, но часто бывалъ y Господина Б*: однажды, въ маленькомъ кабинет, подл Эльмининой спальни, увидлъ журналъ ея, — тихонько взялъ его и въ ту же минуту ушелъ, НапрасноЭльмина искала книги своей: я не могъ ршиться возвратить ее, и, къ щастью, никому не пришло на мысль, чтобы она была унесена мною. Сей журналъ, которымъ Эльмина пять недль занималась, содержитъ въ себ сорокъ-дв страницы, исписанныя ея рукою: сорокъ-дв страницы любезныхъ, трогательныхъ мыслей, которыя излились изъ Эльминина сердца: Какое сокровище!… Не упрекай меня кражею: я жестоко за нее наказанъ; она увеличила любовь мою и въ то же время истребила надежду!… Вызжая изъ Вармбруна, не хочу взять съ собою этой книги: знаю наизусть ея содержимое и никогда его не забуду; но мн мучительно видть Эльминину руку… Ввряю теб сей трогательный памятникъ нжности. Возврати его Эльмин, но не прежде, какъ года черезъ два: теперь онъ возобновилъ бы печаль ея. — Нельсонъ! хочу, чтобы ты зналъ силу любви моей и горести: читай эту книгу!»

Нельсонъ съ сердечнымъ трепетомъ развернулъ ее… На первой страниц Эльмина изобразила профиль своей матери, и написала внизу слдующее: «Ей было тридцать-шесть лтъ!… Мы никогда не разставались!.. и первая разлука должна быть вчною! мысль страшная!… Время только умножитъ горесть мою: не будетъ ли она мн черезъ годъ еще нужне? Чмъ долговременне разлука съ милымъ, тмъ сильне желаніе видть его…. Она была еще такъ молода! Я надялась, состарться въ глазахъ ея и съ нею провести безопасно бурныя лта молодости. Она отвчала мн за будущее: я жила спокойно… Теперь все тревожитъ меня…. Поставленная на путь добродтели милою родительницею, желаю вчно итти имъ; но безъ врнаго путеводителя всякой новой шагъ ужасаетъ… Нтъ, никогда не перемню состоянія; одинъ ея выборъ могъ ручаться мн за щастіе. Легко обмануть сердце неопытное; a съ нею могла ли я бояться своей неосторожности?… Судьба всего лишила меня: неизъяснимыхъ пріятностей любви, милыхъ ея попеченій и благоразумныхъ совтовъ. Для того, чтобы всегда быть щастливою и достойною такой матери, мн надлежало только любить ее и врить ей: теперь должно мн пріобрсти вс ея добродтели!.. Ахъ: надъ гробомъ милой я оплакиваю щастіе, спокойствіе, a можетъ бытъ и доброе имя!.. Только поведеніемъ своимъ могу чтить ея память. Одна неосторожность запятнала бы славу мою, и тогда я лишилась бы права оплакивать ея кончину: она не могла бы пережить моего безчестія! Эта мысль ужасна… Обратить въ ничто вс труды воспитанія, вс мудрые совты нжнйшей матери и потерять доброе имя, ею мн оставленное — нтъ, лучше умереть!… Признательность будетъ моею наставницею: она, она не велитъ мн на себя полагаться!… Знаю обязанности дочери, и врно исполню ихъ; въ уединеніи буду жить для моего родителя, и такимъ образомъ могу еще утвердить судьбу свою, которая сдлалась опасною и неврною!»

Тутъ книга выпала изъ рукъ его. «Ангелъ добродтели! воскликнулъ Нельсонъ: мн оставалось только знать внуренность души твоей, и теперь знаю!».. Слезы текли ручьями изъ глазъ его. Онъ снова взялъ книгу, читалъ, разсматривалъ почеркъ руки, вникалъ въ каждое слово, боле и боле плняясь умомъ и чувствительностію Эльмины.

Черезъ дв недли посл того Господинъ Б * ухалъ, вмст съ дочерью, на нсколько дней въ Гиршбергъ. Нельсонъ убгалъ Эльмины, но развдывалъ обо всемъ, что до нее касалось, и захотлъ, пользуясь отсутствіемъ ея, видть то мсто, гд она жила. Садовникъ ввелъ его въ паркъ; тамъ увидлъ онъ цветникъ и бесдку, окруженные желзною решеткою; садовникъ сказалъ ему, что они собственно принадлежатъ Эльмин, и что Госпожа Б* отмнно любила сію часть парка. Нельсонъ упросилъ его отпереть дверь; но не могъ безъ угрызенія совести войти въ это мсто, которое освящалось памятію милой родительницы, и куда Эльмина даже самыхъ друзей ево ихъ не вводила. Тамъ все представляло душ мысли нжныя и трогательныя. Ароматическій воздухъ, которымъ дышалъ Нельсонъ, казался ему благоуханіемъ невинности; а для сердца, волнуемаго порочною страстію, чувства и вдохновенія добродтели бываютъ уже мучительны: первое наказаніе нашихъ заблужденій есть то, что мы не можемъ тогда удивляться ей безъ упрековъ совсти…. Разсматривая все съ великимъ вниманіемъ и любопытствомъ, онъ замтилъ, что въ цвтник не было ничего, кром ясминовъ и резеды. Садовникъ сказалъ ему, что Госпожа Б* любила ихъ боле всхъ другихъ цвтовъ, и что Эльмина украшаетъ ими гробъ ея. «Здсь (продолжалъ онъ, вошедши съ Нельсономъ въ бесдку) здсь все осталось такъ, какъ было наканун болзни Госпожи Б*: Эльмина не приказала ни до чего касаться. Вотъ книги, которыя она читала вслухъ матери. Вотъ кресла и пяльцы нашей покойной Госпожи; a шутъ, подъ чернымъ флеромъ, лежитъ работа ея, которой она не успла кончишь»…. Нельсонъ, съ горестію поднявъ флеръ, увидлъ не дошитый. цвтокъ «Ахъ! рука еще молодой женщины (думалъ онъ) образовала половину этой розы; но вдругъ, оледенвъ, навки остановилась, и работа часовая не могла быть докончена…. A мы спокойно занимаемся великими планами для будущаго и располагаемъ отдаленнымъ временемъ!» Опустивъ черное покрывало на пяльцы, Нельсонъ пересмотрлъ книги, лежавшія на стол: молитвенникъ, Йонговы Ночи, Гервеевы Размышленія. И такъ Эльмина бываетъ здсь часто? спросилъ онъ y садовника. — «Каждое утро, возвратясь съ кладбища, и въ самой тотъ часъ, въ которой прихаживала сюда съ матерью.» — Знаютъ ли, что она длаетъ? — «Знаютъ: Г. Б* и мы вс, боясь, чтобы Эльмина отъ слезъ и рыданья не упала въ обморокъ, нсколько разъ y дверей подслушивали и тихонько заглядывали въ окно. Она становятся на колни и молится, посл того садится на стулъ подл большихъ, пустыхъ креселъ и читаетъ вслухъ, какъ бывало при матери.» — - Тутъ Нельсонъ, тронутый до глубины сердца, спшилъ вытти изъ бесдки, сказавъ: «никто изъ смертныхъ не достоинъ входить въ это святилище добродтели.» — Возвратясь домой, онъ призвалъ работниковъ и веллъ сдлать въ саду своемъ цвтникъ, подобный Эльминину; насялъ въ немъ ясминовъ и резеды; убралъ бесдку свою такъ же, и чтобы сходство было совершенно, то поставилъ въ ней пяльцы съ недошитою розою, закрытою чернымъ флеромъ. Не нужно сказывать, что въ сію часть сада, окруженную высокимъ заборомъ, никто не могъ входить, кром хозяина; онъ запиралъ дверь и хранилъ y себя ключь. Генріетта не была ни подозрительна, ни любопытна; сверхъ того издавна привыкнувъ къ Нельсоновымъ странностямъ, она даже и не замтила сей новой.

Между тмъ Эльмина возвратилась изъ Гиршберга. Мнимый Фриморъ не выходилъ изъ ея мыслей. Она желала съ нимъ встртиться; но сей молодой человкъ не былъ знакомъ съ Госпожею Сульмеръ и не любилъ общества Вошедши въ свою бесдку, Эльмина примтила, что флеръ на пяльцахъ немного измятъ, и что на темной матеріи видны слды пудры (которая ссыпалась съ Нельсоновыхъ волосовъ). Приступивъ къ садовнику, она заставила его наконецъ признаться, что онъ, по неотступной прозьб, вводилъ туда молодаго, прекраснаго лицомъ иностранца, не хотвшаго сказать своего имени. Ему сдлали выговоръ, но легкой и не грубой, a посл разспрашивали его очень долго и съ великимъ любопытствомъ. Такое открытіе было весьма важно для Эльмины. Она могла справедливо заключить, что иностранецъ имлъ къ ней особенное вниманіе, и что сердце его нкоторымъ образомъ отвтствуетъ ея сердцу. Считая сего любезнаго меланхолика Гм. Фриморомъ, Эльмина вообразила, что онъ, оплакивая супругу, упрекаетъ себя новою склонностію къ другой женщин — можетъ быть, y него есть дти; можетъ быть, онъ поклялся не входить въ новое обязательство!…. Сія мысль нсколько тревожила Эльмину; но она думала: Фриморъ свободенъ! великое утшеніе для женщины, когда она почитаетъ себя любимою!

Ввечеру Эльмина пошла гулять, уже не въ темный лсъ, не въ пустыню, но прямо на Вармбрунскую дорогу; она плакала уже не. такъ горько; не углублялась въ печальныя размышленія, a только пріятнымъ образомъ задумывалась. Вдругъ сердце ея затрепетало: на лвой сторон дороги молодой человкъ, въ черномъ кафтан, сходитъ съ лошади и цлуетъ прекрасную двочку, которая играла на лугу. Это былъ Нельсонъ съ Кораліею. Няня, Англичанка, сидла подъ деревомъ. Нельсонъ громко сказалъ ей по-Англійски, чтобы она шла съ Кораліею домой; слъ на лошадь и похалъ шагомъ на встрчу къ Эльмин, въ глубокой задумчивости смотря въ землю; наконецъ взглянувъ, видитъ въ десяти шагахъ отъ себя Эльмину, и по невольному движенію останавливаетъ лошадь свою. Эльмина трепещетъ, блднетъ, не можетъ итти и готова упасть. Старикъ слуга, шедшій за нею, испугался и бросился къ ней, закричавъ: «Боже мой! что съ вами длается?»… Она закраснлась, оперлась на слугу, поклонилась Нельсону, прошла мимо его, и черезъ минуту оглянулась назадъ: молодой человкъ удалялся и прытко скакалъ по дорог…. Эльмина, вздохнувъ, идетъ къ лугу, гд Коралія рвала цвты; увидвъ ее, она бжитъ къ ней на встрчу. Эльмина съ нжностію цлуетъ ее, и, свъ на трав, беретъ къ себ на колни, чтобы лучше разсматривать ея прекрасное лицо, которое изображало вс черты Нельсонова. Любезной младенецъ ласкаетъ ее, говоритъ о цвтахъ, и вдругъ, начавъ играть ея волосами, проситъ ихъ для своего браслета. Эльмина ни мало не задумавшись, вынимаетъ изъ кармана ножницы, отрзываетъ у себя нсколько волосъ и съ улыбкою подаетъ Кораліи; но рука ея дрожитъ и сердце бьется… Въ сію минуту няня говоритъ, что имъ пора итти домой, и любезная малютка, прощаясь съ ласковою незнакомкою, твердитъ: приходите завтра; вы очень милы!

Эльмина возвращалась домой въ глубокой задумчивости, которая однакожь не мшала ей смотрть, не детъ ли кто нибудь верхомъ по дорог!… Вспомнивъ о Кораліи и волосахъ, ей данныхъ, она думаетъ: «Незнакомецъ убгаетъ меня: какая же неосторожность съ моей стороны: Ахъ! естьли бы матушка была жива, я не могла бы поступить такъ безразсудно!»….. Слезы покатились изъ глазъ ея. Она ршилась никогда уже не ходить на Вармбрунскую дорогу.

Могъ ли Нельсонъ безъ сильнаго сердечнаго движенія слышать, какъ Эльмина ласкала Коралію? Онъ взялъ ея прекрасные волосы, говоря, что велитъ сдлать изъ нихъ браслетъ для дочери, но между тмъ отнесъ ихъ въ свою любимую бесдку и положилъ за стекло. Взоры и замшательство Эльмины давали ему и прежде чувствовать, что онъ могъ бы надяться на взаимную любовь, естьли бы не былъ женатъ: даръ волосовъ, черезъ другія руки, еще боле утвердилъ его въ сей мысли, которая сперва произвела въ немъ живйшее удовольствіе, но обратилась въ ядъ для сердца, какъ скоро онъ вообразилъ слдствія. Жестокое угрызеніе совсти разрушило всю прелесть нжныхъ мечтаній его.

На другой день Госпожа Сульферъ, другъ и сосдка Эльмины, пригласила къ себ Генріету; Нельсонъ остался дома, боясь приближиться къ той, отъ которой ему по закону чести и совсти надлежало удалиться…. Но ввечеру перемнилъ свои мысли, души, что Эльмиана при гостяхъ никогда не бываетъ у своего друга; и сверхъ того ршился днемъ гулять только въ саду. Успокоивъ себя такимъ великодушнымъ намреніемъ, онъ слъ на лошадь и пріхалъ къ Госпож Сульмеръ въ самый ужинъ. Ея домъ отдлялся отъ Эльминина густою каштановою рощею, гд большой ручей, падая съ высокой скалы, образовалъ чистой прудъ. На берегу его сдлано было дерновое канапе и называлось Эльмининымъ, ибо она всякой вечеръ, посл ужина, любила сидть на немъ подъ шумомъ каскада.

Въ одиннадцатомъ часу вс гости Госпожи Сульмеръ разошлись по своимъ комнатамъ Нельсонъ остался на свобод. Ночь была тепла и прекрасна. Онъ вышелъ въ садъ; ходилъ по алеямъ въ великомъ волненіи, и стремился душею къ каштановому лсу, думая; «естьли она тамъ, я могу спрятаться; не все ли одно быть здсь или ближе къ ней?»… Сія мысль ршила его. Онъ летлъ изъ саду въ лсъ; вошедши въ него, идетъ осторожно — останавливается и слышитъ только одинъ шумъ водопада; приближается къ нему и боится всякаго шороха, желая искренно, чтобы Эльмина не видала его: ибо въ противномъ случа ему надлежало бы удалиться… Надобно подойти къ дерновому канапе: какъ дологъ кажется ему сей путь! Нельсонъ обходитъ вокругъ пруда, скрываясь въ тни; наконецъ видитъ цль свою, и бросается на траву въ усталости… Слушая съ великимъ вниманіемъ, увряется, что канапе пусто; встаетъ, подходитъ къ нему ближе и тихонько раздляетъ гибкія втьви сиренги, чтобы одни листья скрывали отъ него Эльмину… трогаетъ репетицію часовъ своихъ: бьетъ одиннадцать, и Нельсонъ говоритъ со вздохомъ: «она не будетъ!»… Въ самую ту минуту кто-то идетъ…. Онъ стоитъ неподвижно и не сметъ дышать… Шорохъ приближается — и молодой человкъ съ восторгомъ слышитъ легкій шумъ тафтянаго платья: это Эльмина… Она садится на канапе и говоритъ…. Нельсонъ въ первый разъ слышитъ милый голосъ ея…. «Лудвигъ! сказала Эльмина: сядь тамъ въ але, и черезъ часъ напомни мн, что время иття домой.» Слуга удалился. Нельсонъ, все еще неподвижный, прижавшись лицомъ къ листьямъ, хочетъ слышать Эльминины мысли…. Она вздыхаетъ, плачетъ, и слезы его также льются. Желая раздлять съ нею вс чувства, онъ воспоминаетъ потерю отца, и такимъ образомъ соединяетъ муку нещастной любви съ горестію сыновней нжности…. Уже совсть не терзаетъ его: будучи подл Эльмины и Нельсонъ очарованъ прелестію невинности; сердце бьется тише; сладкое умиленіе мало по малу заступаетъ въ немъ мсто сильнаго волненія страсти; вс мысли его непорочны; не думая о будущемъ, онъ всею душею прилпляется къ сей минут блаженства…. Ночь тиха. Натура безмолвствуетъ подъ таинственною завсою мрака. Одинъ шумъ водопада, столь благопріятный для милой задумчивости и кроткой меланхоліи, оживляетъ мертвое уединеніе.

Нельсонъ съ того времени, какъ узналъ, что Эльмина любитъ ясмины и резеду, всякой день носилъ букетъ изъ сихъ цвтовъ: она почувствовала ихъ запахъ, черезъ нсколько минутъ кликнула Лудвига и велла ему посмотрть за деревьями, нетъ ли тамъ горшковъ съ цвтами (думая, что Госпожа Сульмеръ могла, нарочно для нее, поставить ихъ близь канапе)… Нельсонъ спшитъ уйти, оставивъ на трав букетъ свой. Эльмина, испуганная шумомъ деревьевъ и восклицаніемъ Лудвига, встаетъ, и борачивается къ водопаду и видитъ, при свт луны, бгущаго Нельсона; тнь его, мелькая по гладкой поверхности тихаго пруда, скоро исчезаетъ. Слуга возвратясь говоритъ ей, что за деревомъ сидлъ человкъ, которой скрылся какъ молнія и на бгу уронилъ букетъ ясминовъ. «Подай его!» отвчаетъ Эльмина дрожащимъ голосомъ; беретъ, и видитъ, что цвты орошены слезами. Она кладетъ ихъ подъ свою косынку, идетъ домой, бросается на кресла, и смотритъ на букетъ Нельсоновъ съ душевнымъ умиленіемъ; думая: «Слезы его, милыя и трогательныя, высохли на моемъ сердц… Ахъ: цвты, посвящаемые мною горести и могил, служатъ для меня первымъ залогомъ любви! ужасное предзнаменованіе!.. Онъ безъ сомненія любитъ меня, но упрекаетъ себя склонностію, которая сдлалась дозволенною отъ потери его, и которая сражается въ немъ съ печалію — такъ какъ и въ моемъ сердц! Дерзну ли вдругъ отказаться отъ своего намренія? Можетъ быть, судьба противится исполненію тайныхъ моихъ желаній… Съ самаго начала жизни какая-то неизъяснимая меланхолія готовила меня къ нещастію; я предчувствовала его, еще не видя и не боясь никакихъ бдствій!… Осмливаюсь, безъ нжной матери, выбрать предметъ для сердца, и тотъ, кого люблю, убгаетъ меня!… Нтъ, я не сотворена для щастья:.. Ахъ! безъ симпатіи горести любовь не побдила бы во мн разсудка: Онъ плнилъ меня единственно образомъ печали»; страдалъ, плакалъ вмст со мною, и сердца наши разумли другъ друга. По крайней мр во всякомъ случа, и въ самомъ ужасномъ, невинность любви моей будетъ ея утшеніемь!

(*) Здсь первыя двадцать страницъ переведены не Издателемъ, а однимъ молодымъ человкомъ, котораго пріятной слогъ со временемъ будетъ замченъ публикою.

Между тмъ Нельсонъ, въ горестныхъ размышленіяхъ у сидлъ подъ окномъ въ своей комнат. Эльмина его видла, Эльмина, можетъ быть, замтила страсть его. «Боже мой! думалъ онъ: за чмъ я сюда пріхалъ? Мн обольстить Эльмину! мн быть губителемъ непорочности! Могъ ли я положить ея на чистоту своего сердца? Питая недозволенную склонность, оно уже виновно, и Богъ знаетъ, къ чему приведетъ это первое заблужденіе! Какъ можно имть довренность къ самому себ? Ршившись не казаться Эльмин, являюсь передъ нею со всмъ очарованіемъ, горестной чувствительности…. ищу другова случая съ нею встртиться, бгаю по слдамъ ея; возмущаю тихія удовольствія Эльмининыхъ прогулокъ…. Ахъ! сколько слабостей влечетъ за собою одна, которой мы побдить не умли!»

Блеснула заря; открылись прелестные виды. Нельсонъ сидлъ въ задумчивости — великолпіе Натуры не плняетъ растерзаннаго сердца. Кто мирно покоился въ объятіяхъ кроткаго сна, тотъ съ радостію видитъ свтлое утро; но глаза, помраченные слезами безнадежной страсти, отвращаются отъ него съ неудовольствіемъ…. Унылый Нельсонъ взглянулъ на обширную равнину, которая начинала озаряться, и мало по малу оживлялась. Скоро пришли на поле молодые крестьяне и крестьянки. Заиграла свирль, раздались звуки радости сердечной и непритворной. Горестное чувство, похожее на зависть, стснило душу Нельсона. Онъ встаетъ, чтобы затворить окно, и вдругъ, въ отдаленіи, видитъ шпицъ мраморнаго обелиска на кладбищ. Въ это время Эльмина обыкновенно приходила съ цвтами ко гробу матери. Нельсонъ слдуетъ за нею въ воображеніи; дивится милой, плнительной красот ея… видитъ, что она провела ночь безпокойно: взоры ея томны, румянецъ на щекахъ блдне. Эльмина приближается къ кладбищу, отворяетъ решетку, подходитъ медленно ко гробу, обнимаетъ мраморъ…. Нельсонъ, простирая къ обелиску руки, бросается на колна и восклицаетъ въ упоеніи страсти и горести: по крайней мр могъ плакать съ тобою!