Остывший город кажется пустым.Шел человек, и человек пропал.Из труб домов выходит белый дым,как изо рта при разговоре пар.Горит камин, расправлена кровать,как много чая в кружку утекло.И снег идет, не зная что с них взять,с тех, кто не холод любит, а тепло,с тех, кто привык оберегать углы,в четырехстенном спрятавшись нутре.Но нет вины, но нет ничьей виныв том, что зима настигла в октябре,сумев минуты осени отнять,отнять все то, что мы уберегли.Нам суждено болеть и замерзать,нам суждено хранить тепло внутри,пока дороги – это голый лед,пока в запасе чай из чабреца.А снег идет, стремительно идет,и не скрывает своего лица.
«Как одиноко, как тревожно нам…»
Как одиноко, как тревожно намсквозь промежутки трезвости и пьянствасмотреть во все глаза по сторонами видеть только знаки постоянства.Почти зима. Глаза воспаленыот пыльных снов. И сорваны одежкис деревьев, пьющих силу из луны,хранящей всех потомков Молодежки [1] .Уже не важно, есть ли кто живой,и где исчезли бьющие тревогу,когда запретов пес сторожевойвстал в полушаге,преградил дорогу.
1
Молодежка – уфимский микрорайон.
Эмбрион
1
Мы наконец воспряли ото сна,успокоенья в нем не обнаружив.Любовник-ветер, ждавший допоздна,шевелит ночи пеньюар из кружев.Его устами истину глагольнапропалую, если не чужда я.И пусть пронзает ноющая боль,наличность душ собою подтверждая.Мир оградил себя цепями скал,осуществив распоряженье чье-то.Быть может это то, что ты искал,не отдавая в том себе отчета.
2
Ночь коротка и рвется, как капрон,об первый луч, направленный извне.Твоей любви запретной эмбрионрастет во мне, шевелится во мне.И целый мир к нему благоволитземной и тот, что существует под,где лечит души страждущих Аиди отпускает в черный небосвод.Тьма ускользает из-под пальцев, ноя остаюсь вне времени опять,своей незримой жизни полотноделить с тобой и олицетворять.
3
Волокна света заменили тупривычную для зренья темноту.и стражи снов покинули постели.С небес горящих шепчут облакалишь об одном: смерть – фикция, покадва сердца бьются в неделимом теле.Но неизбежной все же быть беде.Мы выйдем за пределы комнат, гденачнет вращенье мира центрифугав очередной, но не в последний раз.Она бесстрастно перемолет нас,успевших за ночь прорасти друг в друга.И вдруг вернутся на круги своя:блудница-ночь, обнявшая меня,ее минут подробности, детали;слова, в которых боль и колдовство,для душ, годами ищущих родство.Как будто мы еще не умирали.
«Вновь снег, возникший из небытия…»
Вновь снег, возникший из небытия,собою укрывает пыль эпохи.Под плотным слоем делает земля,подобно людям, выдохи и вдохи.Бледнеет солнца огненный неон.В безмолвие отчетливее слышенкачающийся маятник. А он,должно быть, кем-то управляем свыше.А тот, кто свыше наложил бинтына лица, руки – на ожоги неба,и нарушая клятву немотызаговорил, опровергая небыль,о том, что пуст спасения ковчег,давно потух агонии огонь инастало время лечь в холодный снеги обрести покой в его ладони.
«Лед тронулся. Но все еще зима…»
Лед тронулся. Но все еще зимателам и душам не дает оттаять.Смотай в клубок распутанную память,сходя с подножки.Только не с ума.Давно сорвало время-палантини унесло. Но жили, не стихалигудки страны, сигналы. Ты одинвернулся к ней в придачу со стихами.Всю боль разлуки вынесла душа,и сберегая и превозмогая.Теперь иди нисколько не спеша,минуй депо под грохоты трамвая.Пусть бродит взгляд среди знакомых мест,где обновилось что-то, постарело.Пятиэтажный дом, второй подъезд,второй этаж и поворот налево.
«Минутой позже – небо в парандже…»
Минутой позже – небо в парандже,и нас впитали, поглотили жар вы,густые ткани ночи. Мы ужесложили крылья, отрастили жабры.Поймали солнца равнодушный жест,что не укажет, из кого мы родом,и отдалились ото всех блаженств,из-за которых медлили с уходом.Земная жизнь болезненно-нежна.О, разреши ее запомнить нежной,покуда ночь, что выцвести должна,питает донор темнотой кромешной.
«Нет, нас не догнать и как лоскуты не сшить…»
Нет, нас не догнать и как лоскуты не сшить,и не испугать отрядами черных дней.Но думалось – эту осень не пережить,но верилось – все на свете подвластно ей.И все, что цвело, казалось, не сможет цвестьв глубинах людских, продрогших от ветра душ.И кто-то цедил сквозь зубы дурную весть,не слушай тех слов, мой друг, имярек, не слуш…Ведь осень сдалась, она не пошла на Вы,напротив – дала дорогу вестям благим.Ведь думалось ей – людей не сломить, увы,и верилось – все на свете подвластно им.
«Снова раздается в атмосфере…»
Снова раздается в атмосфереснега скрип. Его не превозмочь.Так идешь в потемках еле-еле,через плоть процеживая ночь.Не ведом ничьими голосамив тишине, разлегшейся окрест.Мельтешат снежинки пред глазами —существа потусторонних мест.И с вопросом пробегают годы,наследив на ледяной коре,кем я стал: хозяином свободыили насекомым в янтаре?И качают ветками осины.Нарисованный карандашом,словно он белеет так красиво —длинный путь, который я прошел.
«Не бейся, небо, взрывом не звучи…»
Не бейся, небо, взрывом не звучи,пока ступаем по земле несмело,пока не помним, кто мы есть и чьи.Два чистых сердца, обновленных тела.Кто нашим тропам сумрачным помогсойтись, скреститься,словно в параллельнойвселенной наш грядущий диалогдавно звучал. Мольбой и колыбельной.Дождем размоет, пылью занесетскрижали правды, вымысла скрижали.Однажды мы проснемся, вспомнив всеи осознав, кому принадлежали.