Чтение онлайн

— За Мурина! Скажите пожалуйста! Уж очень вы много себе воображаете! За Мурина! Возьмет ли он еще вас. Что он вам иногда ласковые слова говорил, так это еще м(ожет) б(ыть) и вовсе не для вас. Вы еще и не стоите такого жениха, — солидный, степенный мужчина[, а вы вертушка, дрянная девчонка]. Покушать любите, а подумать — голова болит.

Марта ярко покраснела: она любила есть, и могла есть часто и много. Воспитанная на деревенском, воздухе, в простых и грубых трудах, Марта считала обильную и сытную еду одним из главных условий людского благополучия.

[— Ну, чего разрюмилась, дрянь этакая.]

Вершина вдруг метнулась к Марте, ударила ее по щеке своею маленькою сухою ручкой и крикнула:

— На колени, негодяйка.

Марта, тихо всхлипывая, встала на колени, и сказала:

— Простите, Наталья Афанасьевна.

— Целый день продержу на коленях, — кричала Вершина, — да платье тереть не изволь, оно деньги плачено, на голые колени стань, платье подыми, а ноги разуй, — не велика барыня. Вот, погоди, еще розгами высеку.

Марта, послушно присев на краешек скамейки, поспешно разулась, обнажила колени и стала на голые доски. Ей словно нравилось покоряться и знать, что ее отношениям к этому тягостному делу наступает конец: накажут, подержат на коленях, м(ожет) б(ыть), даже высекут, и больно, а потом все же простят, и всё это будет скоро, сегодня же.

Вершина ходила мимо тихо стоявшей на коленях Марты, и чувствовала жалость к нец, и обиду на то, что она хочет выйти за Мурина. Ей приятнее было бы выдать Марту за Передонова или за кого другого, а Мурина взять себе. Мурин ей весьма нравился, — большой, толстый, такой добрый, привлекательный. Вершина думала, что она больше подходила бы для Мурина, чем Марта. Что Мурин так засматривается на Марту и прельщается ею, — так это бы прошло. А теперь, — теперь Вершина понимала, что Мурин будет настаивать на том, чтобы Марта вышла за него, — и мешать этому Вершина не хотела: какая-то, словно материнская, жалость и нежность к этой [наказанной] девушке овладевала ею, — и она думала, что принесет себя в жертву, и уступит Марте Мурина. И эта жалость к Марте заставляла ее чувствовать себя доброй, и гордиться этим, — и в то же время боль от погибшей надежды выйти за Мурина жгла ее сердце желанием дать Марте почувствовать всю силу своего гнева, и своей доброты, — и всю вину Марты. Вершиной тем-то особенно и нравились Марта и Владя, что им можно было приказывать, ворчать на них, иногда наказать их. Вершина любила власть, и ей очень льстило, когда провинившаяся в чем-нибудь Марта по ее приказанию беспрекословно становилась на колени [или ложилась под розги].

— Я всё для вас делаю, — говорила она. — Я еще и сама не старуха, еще и сама бы могла пожить в свое удовольствие, и выйти замуж за доброго и солидного человека, чем вам женихов разыскивать. Но я о вас больше забочусь, чем о себе. Одного жениха упустили, теперь я для вас, как для малого ребенка, другого должна приманивать, а вы опять будете фыркать, и этого отпугаете.

— Кто-нибудь женится, — стыдливо сказала Марта, — я не урод, а чужих женихов мне не надо.

— Молчать! — прикрикнула Вершина. — Не урод! Я, что ли, урод? [Наказана, да] еще разговариваешь. Ты, мать моя, сперва научись сама жить, а теперь еще в чужих платьях ещё ходишь, так будь поскромнее, да слушайся, а то ведь не на одного Владю розги найдутся. Видно, мало. Да и, конечно, надо тебя, миленькая, хорошенько пробрать, чтоб ты слушалась, делала, что велят, да не умничала. С глупа ума умничать — толку не жди.

Марта дрожала, и смотрела, жалко поднимая заплаканное и покрасневшее лицо, с робкою, молчаливою мольбою в глаза Вершиной. В ее душе было чувство покорности и готовности сделать всё, что велят, перенести всё, что захотят с нею сделать, — только бы узнать, угадать, чего от нее хотят. И Вершина чувствовала свою власть над этой девушкою, — и это кружило ей голову, и какое-то нежно-жестокое чувство говорило в ней, что надо обойтись с Мартою с родительской суровостью, для ее же пользы.

«Она привыкла к побоям, — думала она, — без этого им урок не в урок, они слов не понимают, они уважают только тех, кто их гнет».

— Пойдем-ка, красавица, домой, — сказала она Марте, улыбаясь, — вот я тебя там угощу отличными розгачами.

Марта заплакала снова, но ей стало радостно, что дело идет к концу. Она поклонилась Вершиной в ноги, и сказала:

— Вы мне — как мать родная, я вам так много обязана.

— Ну, [пожалуйте] пошла, — сказала Вершина, толкая ее в плечо.

Марта покорно встала и пошла босиком за Вершиной. Под одной березой.

Вершина остановилась и с усмешкой глянула на Марту.

— Прикажете нарвать? — спросила Марта.

— Нарви, — сказала Вершина, — да хорошеньких.

Марта принялась рвать ветки, выбирая подлиннее и покрепче, и обрывала с них листья, а Вершина с усмешкой смотрела на нее.

— Довольно, — сказала она наконец, и пошла к дому.

Марта шла за нею и несла громадный пук розог. Владя повстречался с ними и испуганно посмотрел на Вершину.

— Вот я твоей сестрице сейчас розог дам, — сказала ему Вершина, — а ты мне ее подержишь, пока я ее наказывать буду.

Но, придя домой, Вершина передумала: она села в кухне на стул, Марту поставила перед собой на колени, нагнула ее к себе на колени, подняла сзади ее одежды, взяла ее руки и велела Владе ее сечь. Владя, привыкший к розгам, видевший не раз дома, как отец сек Марту, хоть и жалел теперь сестру, но думал, что если наказывают, то надо делать это добросовестно, — и потому стегал Марту изо всей силы, аккуратно считая удары, — пребольно было ей, и она кричала голосом, полузаглушенным своей одеждою и платьем Вершиной. Она старалась лежать смирно, но против ее воли ее голые ноги двигались по полу все сильнее, и наконец она стала отчаянно биться ими. Уже тело ее покрылось рубцами и кровяными брызгами. Вершиной стало трудно ее держать.

— Подожди, — сказала она Владе, — свяжи-ка ей ноги покрепче.

Владя принес откуда-то веревку. Марта была крепко связана, положена на скамейку, прикручена к ней веревкой, Вершина и Владя взяли по розге и еще долго секли Марту с двух сторон. Владя по-прежнему старательно считал удары, вполголоса, а десятки говорил вслух. Марта кричала звонко и с визгом, захлебываясь, — визги ее стали хриплыми и прерывистыми. Наконец, когда Владя досчитал до ста, Вершина сказала:

— Ну, будет с нее. Теперь будет помнить.

Марту развязали и помогли ей перейти на ее постель. Она слабо взвизгивала и стонала.

Два дня не могла она встать с постели. На третий день встала, с трудом поклонилась в ноги Вершиной, и, подымаясь, застонала и заплакала.

— Для твоей же пользы, — сказала Вершина.

— Ох, я это понимаю, — отвечала Марта, и опять поклонилась в ноги, — и вперед не оставьте, будьте вместо матери, а теперь помилуйте, не сердитесь больше.

— Ну, Бог с тобой, я тебя прощаю, — сказала Вершина, протягивая Марте руку.

Марта ее поцеловала.]

Л. 509 — [увидя барина, подтянулся]

Л. 511 — [в духе умеренного народничества]

Л. 511 об. — [Тургенев очков не носил, а суетливостью и мягкостью приемов соперничал с Шариком.] Одеты они были [не плохо, но как-то растрепанно и нетщательно, одежды у них были какие-то мятые;] Шарик был [в белом мятом костюме,]

Л. 512 — [учителем духовного училища]

Л. 512 об. — [неукоснительно]

Л. 513 — [И в то же время, какою-то причудою своевольных умов, они видели в нем и привычный тип — «светлую личность»: начальство мол (директор гимназии) преследует.

И теперь они искали с ним встреч, и разговоров с ним и о нем.

— Мы об вас все дифирамбы вот от этого птенца слушаем, — сказал Шарик Передонову.]

Л. 513 об. — 514 — [— Господа литераторы, отстаньте немного, — попросил Виткевич, — мне надо с его высокомордием нечто серьезное и секретное объясниться.

Писатели отстали.

— А славные ребята, — сказал Виткевич в полголоса, — мочиморды заправские.

Передонов угрюмо проворчал что-то.

Виткевич залепетал, наклоняясь к его уху: