Memoria
Шрифт:
Я не стала дальше смотреть на все это, поспешила к своему дому — замка-то ведь тоже не было. Бабы с топорами стояли у своих ворот. Урки, полуголые и мокрые, разбежались по проулкам.
Кончилось все сравнительно благополучно: они поймали одну овцу, двух поросят и бросились к берегу. По Енисею всегда много лодок на берегу. Погрузив в лодки добычу — угребли к пароходу. Лодки прибило потом ниже деревни, к нашему берегу.
Из Красноярска пошли с идущих вниз пароходов слухи: «гуляет нынче голытьба», чуть не средь бела дня освобожденные лагерники грабят по улицам. Вечерами люди боятся выходить из дома.
А снизу — все шли пароходы с освобожденными. Впрочем, они не только грабили, они торговали лагерным имуществом, которое захватили, продавали столы, табуретки...
К счастью, путь из Игарки долог и рейсы были редкими. Между рейсами мы жили спокойно: ходили в тайгу по малину и смородину, собирали грибы, готовясь к зиме. В нашей судьбе, видимо, ничего не менялось...
А жизнь шла своим чередом. Напряженно билась мысль, искала себе дорогу. Бездумное, «грибное» состояние и Нина Ивановна несовместимы. Все, что можно было сделать в поисках выхода—возможности, интеллектуальной жизни, — было сделано. Освобождение от ссылки или хотя бы возможность если не научной, то преподавательской работы (опыт преподавания у нее был и в Институте народов Севера в тридцатые годы и в школе и техникуме в Зауралье, после первого тура лагерей) — вот о чем просила она в многочисленных заявлениях в высшие инстанции. В письме ко мне от 17 августа 1953 года она пишет:
* Отрывки из дневников и писем Нины Ивановны с комментарием Г.Ю.Г.-Т.
«[...] Я же извелась совершенно тем, что не могу найти работу и так и должна сидеть «на иждивении» твоем и Веры*: сейчас о работе по специальности писала в МВД в Москву, Генеральному прокурору (2 раза), в крайком партии, в Верховный Совет, всюду твердя, что нельзя человека выбрасывать из жизни; если не освобождают ссыльных, то дайте, черт возьми, работать! У нас говорят, что в другом, не Казачинском, районе один ссыльный через Москву добился, что ему разрешили преподавать. Бьюсь во все дырки и во все концы! Но насколько бы проще было, если бы приняли к печати «Ломоносова»! Этого можно добиться [...]».
В одной из тетрадей, в черновиках, нашлось даже рифмованное заявление:
ОСО постановленьем Попала в заключенье: Пять лет дубровских лагерей! А по отбытии срока Отправили далеко: В Сибирь, на Енисей. Не страшно Енисея, Прожить везде сумею — В работе весь вопрос! Здесь в самом мне начале Сурово указали: Ступайте вы в колхоз! «С моим здоровьем хилым В колхозе не по силам Работать мне теперь! Была я педагогом». Но оборвали строго: —Туда закрыта дверь! Не нужны ваши знанья, Как бесполезный дым. Как ни старайтесь много, Работы педагога Мы ссыльным не дадим. —У граждан в нашем строе Есть право основное: Нести любимый труд. Его навек лишают Меня. Я к вам взываю: Где справедливость тут?* Вера Федоровна Газе—астроном, подруга с 1936 г.
Правительства указом Судимость сняли разом, Без разгляда статей, Всем, что пять лет имели. А мне на труд ужели Не отворят дверей?! Пишу теперь стихами, Зачем — поймете сами, Что эдаким посланьем, Быть может, я вниманье Сумею обратить: Какой же ради цели Меня, на самом деле, Без пользы погубить?!Внизу, чернилами, надпись — отправлено 13/IХ-53 г. Послания оставались без ответа. Осенью, после поля (муж был в экспедиции в Туве), мы с мужем приехали к маме в Залив. Уехали. Еще горше стало одиночество. Но, несмотря на все, шла интенсивная внутренняя работа. Сохранились записи — размышления о становлении нации и государства, об украинском национализме, о Гоголе, его последних годах, о роли истории и этнографии и границе между этими областями человеческого знания, отзывы-отклики на прочитанные книги и журнальные статьи. Шла интенсивная переписка с друзьями-астрономами. И — стихи. Стихи-картины, стихи-переживания, стихи-размышления.
Целый день надо мной Абсолют* Распростер свои черные крылья. Мы — как дети. Минуты бегут. Мы, как дети: кричим от бессилья. И беспомощным счетом минут, Измеряя безмерного грани, Мы не знаем, куда приведут Нас слепые усилья сознанья. Ртом касаясь осенней земли, Я в опавшем листке угадаю, Как века за веками текли И как солнца — в крови возникают.* Стихотворение более раннее, 1950 года видимо, вспомнилось.
А потом февральская запись.
3 февраля 1954 г.
Право, иногда, читая «критические» статьи, кажется, что это лепечут дети: так мало логики и так много принципа народов банту: «Если Кали украл корову — это хорошо, если у Кали украли корову — это дурно». Этому не следует удивляться: если розовое масло влить в чан с водой — запах почти незаметен. Так и с логикой. Возникает сомнение: нужна ли она? Ведь ею никогда не руководствовались миллионы, а жили. Она была привилегией немногих. И, видимо, отменена вместе со всеми прочими.
Будет создаваться новая логика, построенная на иных, не формальных основах. Она вырастет в новом обществе, пока же — не существует никакой. Это довольно мучительно для тех, кто привык к общению с этой старой Аристотелевой дамой: понимать, что красавица отцвела и больше уже не чарует, — люди даже не замечают ее отсутствия.
Хотелось бы сохранить ясной голову до тех пор, пока вырастет следующее поколение, поколение внуков, так как, быть может, с ними можно будет о многом говорить и они начнут кое-что разыскивать, в чем им мог бы даже помочь опыт прошлой культуры. Вот тут бы и оказалась полезной сохранившаяся ясной голова.
5 февраля 1954 г.
...Но все чаще встает вопрос—да сохраним ли голову-то? И стоит ли она того, моя голова, чтобы ее сохранять? Голова неудачника... А ведь я продолжаю считать, что человек сам делает свою судьбу. Я сделать свою — не сумела. И вот подошла старость. И коротать мне ее, никому не нужной и заброшенной, коротать, мучась чужим куском хлеба (по чувству долга Галей данным). Ради чего? А в Енисее — манит и блестит под солнцем незамерзшая черная полынья. Не проще ли и не достойнее ли — нырнуть и покончить все? Самое разумное при этом было бы написать предсмертное письмо Маленкову и в Верховный Совет, что затравили, пусть подумают о тех, кто еще жив. Ведь когда человек подтверждает свои слова смертью — это производит какое-то впечатление. Может быть, это и будет то полезное, что я оставлю в жизни?
Марина Цветаева, Марина Цветаева... Она повесилась не выдержав. Нет, я — предпочту Енисей. Холод охватит всю сразу, мгновение ужаса и — конец...
И еще подобное настроение той же зимы:
Нет, я не знаю пока Нужных звуков и слов... Перед глазами — река В белом покрове снегов. Льдины неслись, шипя, — Застывало от берегов... Разве ты понял себя? Знаешь — к чему готов? Куда ты пришел и чем стал, Жизни чертя края? В белых снегах — провал — Черная полынья.