Чтение онлайн

Особенность советской квартиры – в ней почти никогда не бывало ни икон, ни какой-либо иной религиозной атрибутики. Вместо икон вешали репродукции европейской живописи на религиозные сюжеты – чаще всего «Мадонну» Рафаэля. Могли украсить стену религиозным предметом, не отдавая себе отчёт в том, что это такое. Например, в квартире моей бабушки по маме висел, никого не смущая и ничего не требуя, сувенирный якутский идол из дерева. А над бабушкиным диваном в другой комнате – микроскопическая иконка. В комнате других моих бабушки и дедушки висела репродукция, наклеенная на дощечку – портрет дамы с белым хорьком на руках. Её часто ошибочно называют «Неизвестная с горностаем», но это хорёк-альбинос. И только спустя годы я догадалась: издали зверёк напоминал спелёнатого младенца, а головной убор дамы – нимб.

За дверьми советской квартиры открывался уже иной мир – свободный. Туда убегали от надоевшей опёки и правил. Своя комната была далеко не у каждого. А воли хотелось. Поэтому вторым домом становилось пространство общее. Его состояние подгонялось под внутренний хаос – всё должно быть сломано, испорчено, загажено. Стены подъездов испещрялись эмоциональными посланиями. Выжигались потолки подброшенными клочками горящей бумаги или спичками. Выкручивались лампочки под девизом «темнота-друг молодёжи». Разрисовались лифты с непременно выдавленной или оплавленной кнопкой последнего этажа, иногда со стрелкой и надписью – КОСМОС.

Я читаю или прощание с журналом "Огонёк"

Когда приходит весть о закрытии журнала, продержавшегося лет 120 – это всегда грустно. Но с «Огоньком» случай особенный: именно из его публикаций времён «перестройки» я брала идеи и сюжеты. Читать научилась рано, до школы, лет в 5. А в школу пошла незадолго до 8. У меня было почти 3 года беспрестанного чтения перестроечной прессы. Некоторые публикации «Огонька» память запечатлела с фотографической точностью. №1 – девочка с куклой в платье в горошек. Она была обложке «Огонька», когда в Калмыкии целый детдом заразили при анализах СПИДом. Журнал писал о жизни этих детей в московской инфекционной больнице, в закрытых боксах. Никто их не навещал, даже персонал приносил еду и горшок через окошко. Я была потрясена и стала придумывать страшные рассказы о детях в больницах. Сейчас бы это назвали арт-терапией, но тогда таких слов не знала. №2 – тоже довольно страшное. С одной девочкой никто не дружил, и она придумала себе звёздного мальчика. Это сейчас воображаемые друзья детей никакая не патология, в США они вообще обычное дело. Но советские психиатры закатали девочку в спецпсихушку, где она умерла. Прочитанное настолько меня ошарашило, что поняла – напишу. Дело в том, что в моем родном городе тоже была спецпсихушка, только взрослая, это раз, и работала одна детская психиатресса, навешавшая надуманных диагнозов многим детям в 1980-90-е, это два. Не исключаю, что кое-кто из ее несчастных пациентов попал в ту же детскую спецпсихушку, где умерла эта девочка. Т.е. это была не далекая чужая история-которая-не-касается.

«Огонёк» гас и затухал не один раз в своей истории, и очень жаль, что теперь уж навсегда. Журнал мог бы занять одну очень перспективную нишу – объективных медиа. Не официальных и не оппозиционных. Стоящих над.

«Ассимилянты». В «Новом мире», «Знамени», в тонкой, но интересной «Юности», печаталось иногда такое! Например, журнал «Знамя» в конце 1980-х годов поместил рассказ Бориса Косвина «ассимилянты». Автор его не был проф.литератором и списал персонажей, видимо, со знакомых. Семья из его рассказа очень походила на нашу. Там был патриарх – дедушка, чуть ли не умерший от ужаса, когда посеял свой партбилет. Взрослые, но вынужденные жить в одной квартире дети, в чью жизнь родители беспардонно вмешиваются. Все суетятся, кричат, предъявляют претензии и не могут вырваться из этих тисков. Только одно отличие – они были евреи. Настоящие, с правом репатриации в Израиль. Читая «Ассимилянтов», я думала, будто старшие меня обманывают, что на самом деле мы тоже евреи.

Еда 1980-х и 1990-х.

Сейчас принято с упоением вспоминать вкусную еду в СССР. Пост-ностальжи выделился уже в отдельный жанр. А я вспомню другое. Как обычные, каждодневные продукты, и не только сладкие, жирные, вредные, были для советских провинциалов 1980-х нечастым лакомством. Может, мы от вечного дефицита становились здоровее и худее. Но точно не счастливее. На 1-м месте в списке вкусностей "перестройки" – чипсы. Точнее, слова "чипсы" мы тогда еще не слышали. Была хрустящая картошка, выпускал её в ограниченных количествах московское экспериментальное НПО "Прогресс". Красно-жёлтый пакет за 10 копеек. Москвичи его не жаловали, поэтому приезжие хватали по 10-20 пачек. Продавщицы выпучивали глаза, но не отпускали в 1 руки. Приходилось становиться по 2 кругу. Хрустящая картошка была необычайно вкусной, особенно крошки внизу пакета. Потом, где-то за год до капитализма, в Москве ввели "визитные карточки покупателя", строго по московской прописке, с фото. Так кончилась "московская эпопея", когда в Москву ездили за продуктами как теперь в супермаркет, с сумкой, куда я влезала лет до 7 целиком. Никакие чипсы, понятно, в 90-е, ту хрустящую картошку не заменили. Редко покупаем, потом травимся.

2-е московское лакомство моего детства – эскимо. Поезд в Орёл тогда шёл около 5 часов, в нем адски топили, поэтому эскимо мне везли в китайском 3-х литровом термосе. К Туле оно уже превращалось в прохладную кашицу с плавающими осколками шоколада, а дома, в Орле, меня ждала нагретая лужица бывшего мороженого. И тому радовались – эскимо в глубинке не выпускали, а обычное мороженое – только летом.

3-е, тоже крайне неполезное, высококалорийное угощение – сладкие творожные сырки и плавленый сыр "Омичка". Да, многие адепты "back to USSR" не верят, что сладкие творожные сырки, массы с изюмом и прочие деликатесы были доступны только жителям мегаполисов. Провинция – молоко, кефир, ряженка. Хотите большего? Почти 400 км туда, почти 400 км обратно.

4-е, уже извращенное – французское детское питание "Бебипапа" со вкусом яблока и груши. Стоила пачка дорого, никто ее в нашей булочной не брал. Малышам уж точно, зато взрослые исхитрились намешивать из нее кашу. А я ела сухой порошок, воруя его чайной ложкой из маленькой дырочки в фольгированном пакете. Больше оно мне не попадалось.

Грех не припомнить острые "охотничьи" мини-колбаски, португальские сардины, редчайший вонючий сыр с плесенью (его выбрасывали в продажу в 1 гастрономе перед визитом западных делегаций), торт "Птичье молоко", отпускавшийся только по удостоверениям ветерана войны и паспорту. Почему ещё и по паспорту? Так иногородним ветеранам надо было еще и доказать, что сегодня – важная дата. Золотая свадьба, юбилей и т.п. Авось сжалятся, продадут, и то если обком не заказал всю партию.

Потом настали 1990-е. Изобилие свалилось внезапно, только денег не стало, и мы испытывали Танталовы муки: под нами – огромный гастроном, забитый ранее неведомой едой, а купить не на что. Помню, что специально ходила в магазин посмотреть на жевательные лимончики, а взрослые стояли с разинутыми ртами в 1-м частном магазине и просили взвесить 50гр крекера.

Быстро разочаровавшись в "Марсах" и "Сникерсах" (стоили они тогда как элитный шоколад, пока рынок не насытился, а на вкус напоминали презираемые шоколадные батончики), мы мечтали о: 1. белорусских глазированных сырках

2. датских химических рулетах

3. польских тортах-мороженых кислотных расцветок

3. американских куриных сосисках в банках.

Все это богатство продавалось на мелкооптовых базах, поход туда становился праздником.

Книги моего детства.

Сразу оговорюсь – я напишу не о тех больших книгах, которые меняют мировоззрение, а о 5 книгах разного качества, в свое время подстегнувшие моё воображение. Самой любимой в детстве книгой были "Рассказы о Пилле-Рийн" эстонской писательницы Элен Нийт (Детлит, 1982). На русский язык была переведена лишь часть рассказов, тоненькая книжечка. Мне нравилось в ней то, что у Пилле-Рийн почти ничего не происходило. Пилле-Рийн едет на хутор (в Эстонии хутора), бегает с кузиной и гусями, смотрит вечером в раскрытое окно на цветущую яблоню. Финала нет. В конце книжки – фиолетовый домик, окно, в которое почти заходят яблоневые ветви. Сразу стала выдумывать продолжения в духе "перестройки" – что хутор этот был очагом сопротивления, на лугу у них закопан танк и на нем подросшая Пилле-Рийн едет биться за свободу Эстонии. Я и сейчас не знаю, чем там дело кончилось. Постарше я взяла в деревне, в библиотеке роман Алексея Пантелеева "Ленька Пантелеев", про его детство и отрочество до того, как попал в ШКИД. Взяла по ошибке, слышала от бабушки про банду Лёньки Пантелеева в 1920-е, и решила, что эта книга о бандитах, 1990-е же, бум криминального чтива. И очень удивилась, начав читать про мальчика, из купцов-старообрядцев, перед революцией, свой дом богатый, папа пьет, убил дядю, прислуга очищает ковер от крови. Я и попала. Еще он описал мир приключенческих книжек предреволюционных, уютный мир, свои попытки подражать Буссенару, мечты поехать спасать буров, потом японская, затем европейская война, и мир рухнул. Юный Пантелеев стал свидетелем революций, Ярославского мятежа, попал в учебный лагерь белогвардейцев, где их кормили вместе со свиньями, бегство с югов, беспризорщина, пока шёл, в стране уже НЭП. НЭП так походил на 1990-е, что я с этой книгой не хотела расставаться.

"Детство Никиты" А.Н. Толстого, вроде бы ни о чем – барчук, имение, сбывшийся сон, тоже автобиографическое, но из нее вырос целый мир.

4. Еще из подросткового мне очень нравился (тоже незаконченный) "Портрет Кати Е." Воскобойникова, читала только ее часть, т.к. она печаталась в журнале и других номеров не было. Это история взросления хулиганистой девочки на фоне Ленинграда 1960-х. Она плохая, плохая, плохая, потом вдруг попадает на выставку рисунков школьников и видит там СВОЙ ПОРТРЕТ, нарисованный ее одноклассником (а они дрались). И Катя понимает, что в ней видят другие нечто хорошее, что, может, этот мальчик втайне ей симпатизирует. И она начинает меняться. Причем я знала, что Воскобойников – стукач, по его доносам уничтожали коллег-писателей при Сталине, а в "оттепель" он стал учить школьников нравственности, но при этом избивал жену велосипедным насосом. Меня поразило, что ужасный человек может написать неплохую книгу.

И, наконец, "серьезный" взрослый роман о поисках веры, к которому я возвращалась больше 10 лет подряд – "Отверзи ми двери" (или "Кровь") Феликса Светова, про КСВ Льва Ильича, журналиста времен "застоя". Роман этот примечателен тем, что воспринимался вопреки замыслам автора. Светов написал его в 1970-е с целью проповеди евреям христианства и проиллюстрировать призыв Солженицына "жить не по лжи". Герой бросает профессию журналиста, т.к. там надо постоянно врать, начинает новую жизнь дворником в глуши. Но меня он заинтересовал, во 1-х, описанием душевных мук Льва Ильича, а во 2-х, тем, что там упоминалось советское еврейское подполье, синагоги на Бронной. Меня еврейская тема всегда очень увлекала и я сюжет "вывернула", написав продолжение, где Лев Ильич через 15 лет ищет примирения с уехавшей в Израиль дочерью. В самом романе именно дочь, тогда еще школьница, служит спусковым крючком этого кризиса – она попадает в больницу, требуется переливание крови (отсюда изначальное название романа "Кровь"), Лев Ильич сдает кровь, но она дочери НЕ ПОДХОДИТ! И жена ведет сдавать кровь настоящего отца – давнего друга семьи. Если посмотреть на эту книгу сейчас – неинтересно, узко, пропаганда.