Чтение онлайн

— Что, она ничего не знает? — насупился господин Карен.

— Я как раз собирался ей все рассказать… — недовольно выдавил из себя отец.

— Бог мой! — вдруг не на шутку встревожился господин Карен и обернулся ко мне: — Но вы-то согласны, я надеюсь? {324} Похоже, я имел глупость отдать денежки на веру!

Батюшка раздраженно вскинулся, но господин Карен не дал ему произнести и слова:

— Только не надо вилять, господин Воклуа! Ведь это чистой воды мошенничество! За что я отдал четверть миллиона своих кровных? Объясните!

Мне было стыдно за униженную покорность моего отца, но здесь он предстал передо мной в еще более грустном свете, ибо попытался воспользоваться отсутствием моего согласия, в чем упрекал его господин Карен, и высокомерно ответил:

— Слушайте, сударь, если моя дочь скажет «нет», не потащу же я ее в церковь силком!

— Что-что? Что все это значит? — От благородного гнева Карен-старший даже поперхнулся.

— Это значит, — хладнокровно и сухо произнес Гийом, — что маркиз де Воклуа бессовестно нас надул.

— Сударь! — угрожающе закричал отец.

Я бросилась между ними и сказала Гийому:

— Успокойтесь, сударь, не пропадут ваши деньги.

— В добрый час, — вздохнул отец, — вы честная девушка, а это стоит больше, чем ум.

Гийом приблизился ко мне и с изысканностью, такой точной и в жестах, и в словах, поклонился:

— Какое счастье я мог потерять!

Эдуард, простите меня, но эта фраза показалась мне жалкой — ибо будущий муж представился мне тогда настоящим ослом; не возмущайтесь этому слову — я вскоре изложу подробнее особенности характера человека, в котором мало кто мог предположить столь невыносимую склонность к тупой тирании. Я сейчас не имею в виду мои тогдашние впечатления; я тщетно пыталась перенестись в моем рассказе к переживаниям совсем юной девушки, но с ними дело обстоит точно так же, как с обсуждением финансовых проблем, о которых я говорила выше; теперь, когда мне знаком язык чувств, те впечатления потеряли для меня первоначальный смысл, и искать его было бы напрасной потерей времени. Не знаю, правильно ли я все объясняю и поймете ли вы меня; но представьте себе, что перед вами на горизонте какое-то огромное белоснежное скопление, и на первый взгляд вам кажется, что это тучи; но вот кто-то говорит, что это горы, вы начинаете всматриваться и уже видите отдельные вершины и перевалы, можете соизмерить их высоту и протяженность. И что же? Теперь как ни старайтесь, вам не удастся вернуться к первоначальной иллюзии и увидеть облака на горизонте, ваши глаза видят только реальные горы. Точно так же и я припоминаю сейчас, что фраза Гийома резанула мой слух, но тем не менее тогда я не подумала, что он выглядит как осел. Но вот пришел опыт, все разъяснивший опыт, придавший смысл испытанному в тот момент неудовольствию и стерший навсегда его первопричину.

И тем не менее чутье меня не обмануло, ибо предвещало скорые несчастья.

Вы, наверное, знаете, Эдуард, что некоторые изъяны мужской натуры становятся причиной куда более тяжких огорчений, чем самые распоследние пороки. Я уже говорила, что Гийом был пригож собой, в меру, но разнообразно образован, чрезвычайно состоятелен; плюс ко всему он стремился к успеху во всем. Я не имею в виду его любовниц, хотя он и не избавил меня от рассказов о каждом своем приключении. Я не так уж хорошо разбираюсь в тайнах мужской души, чтобы сказать, любил ли кто-нибудь его по-настоящему; но, думаю, я достаточно хорошо знаю свет, чтобы не сомневаться, что он обладал многими женщинами. Гийома одолевала болезненная мания к сочинению стихов и совсем уж роковая страсть к их прилюдному чтению. В нашей гостиной находились порой охотники доверить публике свои весьма недурные произведения, но ни разу я не видела, чтобы они хотя бы приблизились по успеху к той овации, которой добивался мой муж. Весьма посредственный музыкант, он усердствовал в сочинительстве и исполнении своих композиций, неизменно встречаемых криками энтузиазма, в которых я легко угадывала насмешливые славословия не лишенных остроумия людей. А Гийом таял от восторга, нимало не сомневаясь, что стоит ему только захотеть — и он станет в один ряд с великими творцами. Я пробовала несколько раз тихо отметить неумеренность этих яростных аплодисментов, но он обвинил меня в зависти. В начале нашей супружеской жизни, поскольку мне первой он доверял свои произведения, я пыталась указать ему на некоторые изъяны в его виршах и находила порой грубые ошибки в музыкальных сочинениях, но в ответ получала лишь все более глубокое презрение. Ибо, что там говорить, Гийом видел во мне только миленькую и весьма бессмысленную куколку, которой полагалось помалкивать, дабы не сболтнуть что-либо неуместное. Никогда, ни в ком я не видела большей самоуверенности, чем в Гийоме. По любой самой трудной проблеме он высказывался с безапелляционностью, которая смутила бы самого наипросвещеннейшего мужа. Даже папаша Карен в присутствии сына смирял горделивую независимость суждений. Происходило это потому, что в ведении финансовых дел, в умении проворачивать денежные операции Гийом ничуть не уступал отцу. И, видя его столь ловким в деле, на котором он и сам собаку съел, господин Карен полагал сына столь же сведущим в вопросах, о которых сам не имел ни малейшего представления. Время от времени я пыталась каким-нибудь колким намеком дать понять, что я все-таки человек разумный, который имеет право на собственное суждение; но легкая стрела не оставляла даже царапин на неуязвимой тройной броне, надежно защищавшей Гийома. Несколько раз, вконец удрученная пренебрежительным отношением, я переходила к прямым и очень едким замечаниям, но мне не удавалось даже рассердить его; он только посмеивался, словно не собираясь обижаться на неловкого ребенка.

У нас имелись собственные ложи в Опере и в Итальянском театре, я пыталась убежать, погрузиться в усладу для слуха и взгляда, но тщетно — присутствие Гийома, считавшего необходимым то и дело высказывать свое мнение, отравляло любое самое изысканное блюдо. Наслаждаясь собственной оригинальностью, он одобрял все, что считалось скверным, и прославлял все, что слыло посредственным. Я пробовала возражать, но вечно окружавшие его льстецы малодушно соглашались с ним, забывая о своих недавних суждениях, и я неизменно оставалась в дураках. Вы не представляете, Эдуард, какое самое низкое раболепство процветает в высшем свете; и вы не поймете, сколько боли оно мне причинило, если я не расскажу, в каком мире я тогда вращалась.

Через две недели после собрания кредиторов мы поженились. После ослепительно роскошной свадебной церемонии меня привезли в еще более ошеломительный своим редким великолепием особняк. Какое-то время мы никого не принимали, но вскоре решили организовать большой торжественный прием. За несколько дней до него, совершая послесвадебные визиты, я сама развезла все наши приглашения. Если бы я имела тогда хоть какое-то представление о свете, то эти визиты послужили бы для меня хорошим уроком. Мы посетили как знатные дома, двери которых распахивались перед нами благодаря имени моего отца, так и дома богатейших финансистов, так или иначе связанных с моим мужем. В первых лично мне оказывали весьма благосклонный прием, во вторых все расположение явно предназначалось моему мужу. Я не придала этому обстоятельству большого значения, и только двумя неделями позже узнала, что женщина вне семьи может добиться уважения, которым не пользуется дома, только потому, что в почтении отказывают ее супругу. Так, никто, ни один человек из дворянских кругов не счел нужным явиться на наш прием, и наши гостиные заполнили лишь знакомые Гийома. То был значительный удар по его тщеславию, но тщеславие же не позволило ему признать, что заурядность рождения и состояние, нажитое дурно пахнущими спекуляциями, отталкивали от него надменную знать, и, нимало не колеблясь, причину этого небрежения он отнес на мой счет. В тот страшный день нам доставили чуть ли не сотню писем от приглашенных с плохо замаскированными отказами. Я с удовольствием скрыла бы их от Гийома, но все, словно сговорившись, издевательски адресовали их моему супругу лично. Письма следовали одно за другим вплоть до того часа, когда уже настала пора приема, и мало-помалу вызвали яростное и достаточно продолжительное объяснение между нами, так что нам уже докладывали о прибытии гостей, а мы еще не успели одеться.

Не забывайте, Эдуард, что пишет вам женщина, и будьте снисходительны к тому, что мужчины зовут сущим вздором, но порой приводит к весьма плачевным результатам; достаточно любого пустячного на первый взгляд обстоятельства, и жизнь сбивается с прямого пути к счастью, словно стрела, которая вылетает с отклонением на толщину волоска и оказывается ох как далеко от цели, ох как далеко.

В итоге, из-за оскорбления, нанесенного Гийому если не мной, то как бы тем, что я принадлежала к касте спесивцев, которые не пожелали с ним знаться, произошло одно из тех несчастий, что кажутся мелочью, но значат на самом деле очень много. Я не успевала привести себя в надлежащий вид; куда-то подевался парикмахер, я доверилась горничной; она оказалась недостаточно искусной, чтобы как следует украсить мои волосы великолепными бриллиантами, подаренными мне Гийомом. Второпях я забыла и про веер с орнаментом самого Р…, на котором он настаивал; в общем, ни одна возможная оплошность меня не миновала. Я спешила появиться в гостиной; вошла с цветами в руках вместо веера, и, в испуге от раздраженного взгляда Гийома, вошла плохо, не сумев загладить вину за опоздание; моя скованность и неуклюжесть вызвала столь поспешное жалостливое участие гостей, что слезы выступили у меня на глазах; я была смешна.

Вы поймете значение этого слова, Эдуард, если представите все глазами такого человека, как мой муж. Начиная с этого момента, дело мое было окончательно проиграно. Не буду пересказывать идиотскую сцену, последовавшую за этим приемом; она была столь мерзкой, что я потеряла всякую веру в себя, вплоть до того, что даже в тесном кругу я отныне стеснялась петь и садиться за фортепьяно, хотя раньше это не требовало от меня особой отваги и я имела определенный успех.

Представьте себе теперь жизнь женщины, женщины, потерявшей всякую волю, которую то и дело унижают; мне суждено было погибнуть в этой борьбе. Ибо, несмотря на всю свою слабость, я боролась. И в этой борьбе я осознала весьма печальную для человечества истину, что люди куда яростнее бьются ради тщеславия, нежели ради собственного счастья {325} . О счастье я забыла при первом же ударе, тщеславие же еще долго заставляло меня оказывать ему подмогу. В конце концов силы мои иссякли, меня часто захватывали врасплох на столь пошлых мелочах, что я почти всегда оказывалась беззащитной. О чем бы я ни просила слуг — все было не так; мои замечания всегда оказывались не к месту; я была виновата, если назначала прием на определенное время, и виновата, если не назначала его на то же самое время — и все это из-за крепко вбитого себе Гийомом в голову убеждения, что я — всего-навсего глупая овечка, и он ругался по любому поводу, что бы я ни делала, что бы ни говорила, и никогда не вникал в суть дела. Причем ругался он, как бы забавляясь и похохатывая, с той придурковатостью, против которой имеет силу только молчание. Здесь мне нужно пояснить, каким образом я осталась в полном одиночестве. Вы уже видели, как отказалась от меня моя каста, как называл ее мой муж, и как я оказалась сослана в общество, презиравшее меня за мою к ней принадлежность. Я уже упоминала о всеобщем раболепстве окружающих перед Гийомом. Теперь я понимаю его причину. Большинство из них нуждались в Гийоме и в гигантских капиталах, имевшихся в его распоряжении, и потому из лести они всячески подыгрывали ему в насмешках надо мной. Жены финансистов видели во мне врага из-за моего происхождения, называя меня не иначе как «эта аристократка»; пусть некоторые и не побаивались поставить Гийома на место за излишнее высокомерие, но никак не из желания помочь мне — ведь я отняла у них самую блестящую и богатую партию.

Должно быть, вы удивляетесь, Эдуард, что в таком гибельном положении я не нашла ни единой точки опоры. Да, только один-единственный мужчина, граф де Серни, пренебрег проклятием, посланным на наш дом. Несколько раз он наведывался к нам и вскоре сделался моим любимцем. Мою признательность за его смелость я выражала радостным и поспешным приемом; не прошло и месяца, как весь Шоссе д’Антен {326} возмущался моим скандальным поведением. А каким страшным унижением показался успех посланца Жерменского предместья, как они говорили, биржевым щеголям, которые и не помышляли ни о чем подобном! Мне пришлось попросить господина де Серни избавить меня от его благосклонности.

Эдуард, у меня такое впечатление, что, читая мое письмо, вы готовы сейчас пролистать несколько страниц, чтобы найти имя того, к кому я, в моей полной заброшенности, обратилась наконец за помощью. Увы! Как бы жестоко я ни отзывалась до сих пор о моем отце, придется сказать о нем еще несколько слов… Любвеобильный мой батюшка, живший отдельно, лишь изредка наносил нам визит, и вы, видимо, догадываетесь, с какой целью — занять денег у моего мужа. Если бы вы знали, ценой каких страшных унижений Гийом заставлял покупать моего несчастного отца очередной заем, вы бы поняли, почему я не хочу добавлять к моим и без того мучительным откровениям еще и эту пытку. Я так несчастна, и вы, Эдуард, верно, удивляетесь порой, как мне хватало мужества переносить все лишения; просто я лучше кого бы то ни было представляла себе, что значат желания не по деньгам; ко всему прочему еще одна гибельная страсть подавляла разум отца — страсть к игре, а мне, как вы знаете, недостает духа, чтобы пристраститься к чему-либо. Без удовольствия я пользовалась роскошью и без страданий перенесла нищету.

Как видите, Эдуард, я осталась один на один с подавляющей, слепой глупостью Гийома, глумлением его услужливых прихвостней и ненавидящим смехом их жен. Замкнувшись в себе, я отвечала только молчанием, как бы признавая за собой вину, и к концу первого года супружества меня считали полной идиоткой, которая и хотела бы стать стервой, да не знает как. Ни одно несчастье меня не миновало. Я забеременела, но неблагополучно: мой кичливый муженек устроил мне выезд на только что приобретенных великолепных рысаках, которые понесли и жестоко испугали меня, что и вызвало выкидыш. А Гийом конечно же не упустил случай нагрубить в очередной раз: «Сделать ребенка — и то у вас дурости не хватило». Понимаете ли вы, Эдуард, подобную жизнь, сколько было в ней подлости, оскорблений и страха? Не забывайте, что при этом она не проходила в постоянном одиночестве, меня то и дело тянули на балы, празднества и представления. Кроме того, теперь в этом можно не сомневаться, в мои обязанности входило удовлетворение первейшей из черт характера моего мужа — хвастовства: через некоторое время я поняла, что не из внимания, как я поначалу думала, он беспрерывно дарил и дарил мне новые наряды. То был презрительный вызов самым богатым и знатным; порой мне приходило в голову, что если бы он сам мог разодеться в парчовые платья и колье, которые стоят дороже нескольких лошадей, то я ему была бы просто не нужна и он оставлял бы меня в моем углу.