Чтение онлайн

В ее сне была сестра Тенгиза, ушедшая из жизни в восемнадцать лет. Девушка сидела и шила распашонки. На вопрос соседки о том, для кого она готовит одежду, ведь у нее нет детей, покойница ответила: «Нет, есть. Маленькая девочка».

Вскоре нашей дочери не стало.

Я до сих пор корю себя, что не успела ее окрестить. Сколько лет прошло, а боль не утихает.

Слава богу, через несколько лет у нас с Тенгизом появилась Миечка, дочка. Она тоже очень серьезно болела. Оказалось, что она получила инфекцию, которой до этого в Грузии не было двадцать лет. И если бы наш знакомый врач не сделал операцию, Миечки сейчас не было бы в живых.

Тенгиз был сумасшедшим отцом. Единственное, из-за чего мы могли с ним поссориться, – из-за здоровья детей. Стоило Миечке заболеть простудой, как Тенгиз принимался ругать меня – вот, мол, дочь заразила. А мне конечно же становилось обидно.

Мы с мужем впервые поехали отдыхать, когда дети уже были относительно большими. И то всю дорогу до Карловых Вар я не притронулась к еде, а подушка была мокрой от слез.

С внуками осталась мама. Когда мы вернулись, она вздохнула: «Ну все, кончилось мое счастье. Сейчас у тебя опять начнется режим, и ты будешь подпускать к детям по часам. А до этого я делала все так, как считала нужным».

Дато и Мия часто болели, и я порою неделями не выходила из дома. Как-то в очередной раз к Ните Табидзе в гости приехал Борис Пастернак, который с ней очень дружил. Она пригласила меня на вечер. Но я тогда снова никак не могла выйти из дома.

Потом Нита сама пришла ко мне и рассказала, как они провожали всей компанией Бориса Леонидовича в Москву. Уже войдя в вагон, тот выглянул из окна и крикнул: «Нита, у тебя дома я оставил свою душу. Вернешься на улицу Грибоедова, поищи и увидишь меня!»

Но однажды своеобразный привет от Пастернака получила и я. Сын Ниты Гиви отдыхал у Пастернаков в Переделкино. Когда мальчику пришла пора возвращаться в Тбилиси, Борис Леонидович посадил его в поезд и передал массу деликатесов.

Мы с Нитой отправились встречать Гиви на вокзал и с трудом потом дотащили до дома коробки с продуктами, присланными Пастернаком. Я звонила на другой день Ните и в шутку интересовалась, всю она колбасу уже съела или нет. Она очень любила покушать.

Так получилось, что я по большому счету стала домашней хозяйкой. Нет, работу в институте, конечно, не оставила. Но она уже была дополнением к домашнему хозяйству, а не наоборот. Друзья меня иногда спрашивали, не жалею ли я, что не защитила кандидатскую диссертацию, которая уже была написана. И я абсолютно искренне отвечала, что ни о чем не жалела.

Хотя Тенгиз, наверное, понимал, как мне не хватает научной работы. И специально устроил в своей мастерской библиотеку.

Он работал над каким-нибудь проектом, а я находилась рядом и читала или писала что-то.

Часто Тенгиз отрывался от скульптуры и просил, чтобы я прочла ему то, что написала недавно.

Одним из друзей мужа был Зураб Церетели.

Он был очень трудолюбивым. Тенгиз рассказывал: все художники сидели и сетовали на жизнь, а Зураб все время что-то писал, делал. Вызывали их, например, в райком партии и давали задание. Художники тут же начинали говорить, что у них красок нет, чего-то еще. И только Зураб в назначенное время приносил то, что требовалось.

Помню, мы пришли к нему в гости. На столе стоял потрясающий букет хризантем. Разошлись часов в пять утра, а в восемь надо было ехать в аэропорт за прилетавшими из Москвы художниками. Зураб попросил за ним заехать, так как собирался поработать. Я удивилась – неужели он совсем не собирается ложиться?

А когда мы заехали за ним, то на подрамнике стояла законченная работа – букет хризантем. Зураб поймал мой взгляд и сказал: «Вот поэтому я и не ложился. Я должен был это нарисовать».

У него была очень хорошая жена, Инесса. Но она была больна. И я скажу почему – у ее семьи была очень тяжелая жизнь. Отца расстреляли в 1937 году, сестра умерла от голода.

Мать у Инессы, Тамарой ее звали, была очень красивой. Она вместе с моей мамой работала в библиотеке музея. Они каждый день сбрасывались по 15 копеек и посылали кого-нибудь купить что-то к чаю.

Однажды послали Тамару Гогоберидзе, и та словно исчезла. Тогда их коллега, которая писала хорошие стихи, написала и повесила объявление: «Пропала красавица в лисьем манто. Кто увидит – сообщите и верните в музей самый ценный экспонат».

Зураб помогал всем, кому мог. Недаром Андрей Вознесенский сказал о нем, что он самый щедрый из щедрых людей на свете.

Как-то мне позвонила жена одного художника, который с Тенгизом и Зурабом был очень дружен. Зураб прислал ей 2 тысячи долларов, которые якобы занимал у ее мужа. И теперь, сказала она мне, гонец поехал ко мне – вернуть долг Тенгизу.

А я не могла поверить, чтобы у Тенгиза были такие деньги и он мог бы дать их в долг.

Нита Табидзе говорила мне, когда Тенгиз только ухаживал за мной, что жизнь с художником – это как маятник: то очень много денег, то вообще их нет. У меня, правда, в основном было второе. Когда я сказала об этом Ните, она отмахнулась: «Конечно, то вы машину покупаете, то дачу».

Муж любил гостей. Я всегда просила его предупреждать о том, что он собирается пригласить друзей. Но он почти никогда этого не делал. А если и звонил, то за полчаса до прихода: «Со мной придет пара человек». И привозил с собой порою чуть ли не целый автобус.

Так что мне не до карьеры и иностранных языков было. Думала – только бы детям было хорошо, лишь бы Тенгизу было хорошо.

Мы с ним редко ссорились. Он сердился, если я где-то задерживалась. Я вернусь домой – а он молчит, не разговаривает со мной.

«И долго у тебя будет длинный нос?» – спрашиваю. Ну, значит, что он ходит, опустив голову, словно у него длинный нос. Он улыбался, и обида была забыта.

Он очень не любил, когда я уезжала куда-то. Дети потом говорили, что больше не отпустят меня одну, так как Тенгиз все дни, что я отсутствовала, пребывал в самом скверном расположении духа. Зато сам уезжал с прекрасным настроением.

В шестидесятых годах мы с Тенгизом оказались на круизном лайнере, на котором путешествовали в Египет, Алжир, Мальту, Турцию. Наше внимание привлекла одна интересная дама.

Она тоже, узнав, что мы грузины, обратила на нас внимание. Вскоре капитан устроил у себя обед, и мы оказались с этой женщиной за одним столом.

Ею оказалась Марфа Пешкова, внучка Максима Горького и бывшая жена Серго Берия.

«Мне так приятно, что я встретила грузин, – сказала она нам. – У меня муж был грузин».

Правда, о Серго мы с ней никогда не говорили. А вот о Нино Гегечкори она вспоминала с удовольствием: «Нина была идеальной свекровью».

Когда я что-то процитировала из Максима Горького, Марфа удивленно спросила: «Вы что, любите моего деда?» Для нее это было неожиданным.