Чтение онлайн

Причем потребовал, чтобы они сделали это по доброй воле, ничего за это не требуя. Мужественная гордячка встретила оскорбление с таким негодованием, что отправилась убивать того, кто нанес ей его, что и осуществила посреди мясобойни четырьмя или пятью ударами кинжала. Затем чета удалилась в Тараскон.

От этого брака на свет появились три сына и четыре дочери: старшего звали Люинь, второго – Кадене, третьего – Брант. Старший был пажом графа дю Люда, а затем остался при нем и следовал за ним некоторое время с двумя своими братьями. Они отличались ловкостью, преуспевали в игре в мяч как в поле, так и в закрытом помещении, а также в надувной мяч.

Г-н де Ла Варенн, который их знал, поскольку дом Люда находился в Анжу, его родной провинции, а он сам был губернатором столицы, взял их на службу еще при покойном Короле, положив старшему брату 400 экю содержания, на которые они жили втроем; позже это содержание увеличилось до 1200 экю.

Их тесный союз вызывал всеобщее уважение; Король определил их на службу к дофину, и тот проникся к ним доверием за их старательность и ловкость, с которой они дрессировали птиц.

Король рос, росло и его расположение к старшему из братьев, тот становился уже фигурой при дворе. Маршал д’Анкр, видя симпатию к нему Короля и желая достичь сразу двух целей – сделать Люиня зависимым от себя и доставить удовольствие Королю, – назначил его губернатором Амбуаза, который Принц сдал Его Величеству, надеясь, что, оценив этот жест доброй воли, тот перестанет прислушиваться к плохим слухам о нем.

Это свидетельствует о том, насколько велико заблуждение того, кто основывает свои надежды на том, что должно внушать ему опасения: маршал получит удар с той стороны, с которой он его не ожидает, – Люинь, в котором он видел одну из главных опор своего величия, не только собьет его с ног, но и построит свое богатство на обломках маршальского.

Не без труда убедили в необходимости сделать Люиня губернатором Амбуаза Королеву: маршал рассказал ей о том, что юный Король явно благоволил к Люиню, и она сочла целесообразным иметь его при себе в качестве слуги и приобрела для него город и замок Амбуаз за сумму, превышающую 100 000 экю.

Тем самым она совершила довольно обычную среди людей ошибку, помогая подняться кому-то в большей степени, чем это требуется, не осмеливаясь открыто воспротивиться своим недругам, надеясь завоевать их благодеяниями, не остерегаясь того, что в дальнейшем они будут рассматривать это возвышение как доказательство своей силы, что еще более подогреет их чрезмерное честолюбие, не позволяющее им делить с кем-либо власть.

А она-то желала распоряжаться ею сама и не зависеть при этом ни от кого.

Принц отдал Амбуаз Королю, согласно условиям, на которых получил его, не дожидаясь, когда его об этом попросят, со всеми возможными почтениями, а вот герцог д’Эпернон не последовал за ним, проявив по отношению к парламенту неслыханную дерзость на виду у Генеральных Штатов.

Один солдат полка дворцовой охраны был арестован в предместье Сен-Жермен за то, что убил на дуэли одного из своих товарищей. Будучи генерал-полковником от инфантерии, герцог счел себя вправе выступить в роли судьи и велел вызвать солдата. Получив отказ в этом, он отобрал нескольких солдат одной из рот, охранявших Лувр, и приказал им вызволить солдата из тюрьмы.

15 ноября судья предместья Сен-Жермен подает об этом жалобу Судебной палате; двум членам палаты поручают представить информацию об этом деле.

Герцог д’Эпернон, взбешенный этим, направляется 19 ноября во Дворец Правосудия, причем с таким сопровождением, что не опасается получить отпор, и, после закрытия заседания палаты, его сторонники, собравшись в Большом зале и на галерее Торговцев, начинают издеваться над членами парламента, выходящими из зала заседаний, при этом сопровождая слова и жесты презрения ударами шпор, рвущими судейские мантии, так что кое-кто предпочитает вернуться назад, а те, кто не успел выйти, оказываются заблокированными в зале до окончания грозной шутки.

Каждый судья воспринял ее как личное оскорбление. Палата собралась 24 ноября, то есть в день открытия парламента, чтобы обсудить, как наказать это преступление: разгромом тюрьмы в Сен-Жермен была нарушена законность, охрана Короля была ослаблена снятием с караула нескольких солдат, отправленных участвовать в неблаговидном покушении на судей, больше того, оскорбления, которым подвергся королевский парламент, попрали саму королевскую особу, да еще на глазах депутатов Генеральных Штатов.

В настроениях Королевы не было никакого прекраснодушия; она не доверяла полностью ни одному из министров, да и ни один из них не настолько верил в ее покровительство, чтобы осмелиться дать ей совет, который вызвал бы ненависть какого-нибудь вельможи; не доверяла она и Принцу со всеми его сторонниками, откуда следует, что в определенной степени она доверяла герцогам де Гизу и д’Эпернону; потому она направила парламенту г-на де Праслена с письмом от имени Короля, в котором он им повелевал отложить на два дня продолжение этого дела, хотя и намеревался принять решение в пользу потерпевших.

Судейские уже поставили вопрос на обсуждение, когда прибыл гонец; не оставив его сообщение без внимания, они тем не менее постановили, что парламент приостанавливает работу до его решения.

Единственное удовлетворение, полученное парламентом, заключалось в том, что солдат был водворен в тюрьму Сен-Жермен.

Герцог д’Эпернон явился в палату 29 ноября, ни словом не обмолвившись об оскорблении, нанесенном им палате, лишь ограничился объяснением, что явился в тот день во Дворец Правосудия, намереваясь изложить палате мотивы похищения солдата, но, к несчастью, ее заседание было уже закрыто, что было неправильно расценено недоброжелателями; он умолял палату навсегда предать случившееся забвению, заверяя, что уважает членов палаты и готов служить им.

Насколько герцог д’Эпернон мало считался с Королем и его парламентом, настолько же маршал д’Анкр не уважал ассамблею Генеральных Штатов, провозгласившую своей целью положить конец беспорядкам в королевстве и прежде всего хаосу в финансах, лежавшему в основе многих из них; в то время, когда говорилось о необходимости умерить расходы Короля, он беззастенчиво велел создать казначейство пенсионов, из которого извлек 1 800 000 ливров.

В городе Мило, накануне Рождества, восстали гугеноты, изгнали католиков из города, ворвались в церковь, поломали распятие, кресты, алтари, раки и – об этом нельзя писать без содрогания – пинали ногами Тело Господне, бесчинствуя и святотатствуя.

Так обстояло дело во Франции; пока Королева, с одной стороны, старалась предохранить королевство от происков принцев крови, а с другой – вела себя малодушно, приходилось опасаться усиления могущества Испании в Италии, а также укрепления ее позиций в Германии. Несмотря на то что маркизу де Кёвру удалось навести в Италии порядок, неуемное честолюбие герцога Савойского не только продлило смуты, но еще и усилило их в том смысле, что испанцы, приняв согласованные статьи, о которых уже говорилось выше, стали давить на герцога, чтобы добиться от него разоружения, а он отказывался.