Чтение онлайн

Я покинул Гаагу в первых числах декабря. Мой путь пролегал по земле Нидерландов как раз в то время, когда австрийские войска заканчивали их замирение. Несколько шаек недовольных, засевших в кустарниках и беспокоивших путешественников, – вот и все, что осталось от этой пресловутой революции.

В Лилле я впервые столкнулся с французскими национальными гвардейцами и учреждениями революционной Франции. Меня остановили при въезде в город, и затем два солдата сопроводили мой экипаж до самого муниципалитета. Меня впустили в просторный двор, а ворота его закрыли и забаррикадировали. Я передал свой паспорт человеку с неприятной физиономией, который куда-то его понес. Паспорт держали где-то более получаса. Молодые национальные гвардейцы нахально подошли к самому моему экипажу и намеревались обыскать его. В это же время какой-то человек в мещанской одежде (похоже, представитель «старого режима») подошел ко мне и тихо спросил, знаю ли я, зачем меня заставили явиться в муниципалитет. Я ответил, что для того, очевидно, чтобы проверить мой паспорт. Тогда он сказал мне, что не в одном паспорте дело и что за три дня до меня здесь проезжал один барон в четырехместном экипаже с шестеркой лошадей (экипаж был совсем как мой), а потом его отправили в Париж, и, говорят, он погиб там на эшафоте. В ответ на это я не проявил ни удивления, ни беспокойства и тут же послал своего курьера в здание муниципалитета, чтобы высказать жалобу на задержку. Наконец мне вернули паспорт, на котором было проставлено заглавными буквами «СМОТРЕН», но без указания где, когда и кем.

Я благополучно добрался до Кале, и первая фигура, которую я там встретил, был капуцин – с пудреной головой, в башмаках и белых чулках. Я тут же вспомнил, несмотря на несходство в одежде, монаха из книги Стерна, тем более что я оказался в том же месте и в той же гостинице «Dessein»! [11] Я хотел подойти к нему с вопросом, чем вызвана такая перемена одежды, но «altri tempi, altre cure» [12] – он ловко от меня ускользнул, опасаясь, очевидно, скомпрометировать себя, если будет отвечать на мои вопросы.

Оказалось, что ужасный шторм потопил много кораблей в море и разбил некоторые суда даже в самом порту. В течение уже трех дней сообщение между Кале и Дувром было прервано. Я ожидал возможности отплыть к месту назначения. Каждый день я видел обломки кораблей, прибитые к берегу, читал газеты, приходившие каждые двадцать четыре часа, слышал, как распевали революционную «Ca ira» на каждой улице.

Наконец, когда я уже терял терпение в ожидании попутного ветра, я смог добраться до Дувра, а оттуда – до Лондона. Здесь меня ожидало письмо от Эварта, в котором он сообщал мне, что находится в Бафе. Он надеялся, что я приеду повидать его, так как сам он был настолько болен, что не мог в ближайшее время отправиться в Лондон; тут же он сообщал мне, что предупредил Питта о цели моей миссии и что я буду принят им благосклонно.

Я получил от г-на Букатого все необходимые сведения и посоветовался с ним, как с человеком опытным, хорошо знавшим Англию и Лондон, поскольку он провел здесь часть своей жизни. Было условлено, что я, прежде чем увидеться с г-ном Питтом, должен выполнить все обычные формальности при дворе. Таким образом, я был представлен королю, королеве и принцессам. Я присутствовал при закрытии сессии парламента, где видел князя де Галля, герцога Йоркского и других членов семьи. Через несколько дней я написал г-ну Питту, чтобы он назначил мне день и час, когда я смогу с ним встретиться. Я получил от него очень вежливый ответ, написанный его собственной рукой, затем отправился на встречу с ним к назначенному времени. В первую нашу встречу, которая длилась более двух часов, г-н Питт больше слушал меня, чем говорил сам, желая уяснить себе мотивы, выдвигаемые против уступки Торуня и Гданьска. Он внимательно выслушал, не прерывая, все, что я мог сказать ему по этому поводу. У меня под рукой была докладная записка, о которой я уже упоминал, – та, которую мне вручили в Амстердаме. Она была очень хорошо составлена и, при всей ее пристрастности, содержала все нужные аргументы, которые только можно было собрать воедино против предложения прусского короля насчет Торуня и Гданьска.

Я зачитал эту записку, не называя тех, кто мне ее передал, и сказал, что наше представительство не разделяло этого мнения, насколько я мог судить, так как никакого решения не было пока принято, и что желательно узнать мнение по этому поводу представителей Англии и Голландии, так как данная проблема не может быть безразлична этим двум государствам.

Я добавил также, что положение нашего представительства было тем более затруднительным, что оно должно было дать отчет о своем решении не только главе сейма, но всей многочисленной ассамблее, где каждый имел свое мнение и где, по несчастью, имело место разделение на разные партии.

Я отметил: чем более возмущены в Варшаве различными писаниями и высказываниями против уступки Торуня и Гданьска, а также речами на заседаниях сейма, произносимыми нунциями, которые настроены против этих уступок, – тем труднее бороться с настроенностью по всей стране и против самого проекта, и против тех, кто его предлагает.

В заключение я сказал, что наше представительство иностранных дел не хочет подвергаться упрекам и потому желает использовать любое средство, которое избавило бы его от обвинений. Оно откровенно поручило мне довести до сведения г-на Питта то критическое положение, в котором оказалось правительство Польши, а также сообщить о его нерешительности по этому очень важному вопросу, по которому оно не может высказаться, не имея на этот счет мнения премьер-министра, столь почитаемого во всей Европе.

Премьер-министр был предупредителен, очень вежлив, говорил по-французски хотя и с английским акцентом, но достаточно бегло и выражался очень точно. Он сказал мне лестные слова и продолжил беседу, задавая мне вопросы по теме разговора. В конце он предложил мне встретиться второй раз: к этой встрече он подготовится и надеется убедительно ответить на все доводы, которые я ему изложил.

Три дня спустя я вновь отправился к нему в кабинет. Я увидел на его столе общую карту Польши и отдельно – карту Гданьска с прилегающей территорией. Я заметил также копию той докладной записки, которую я ему зачитывал, и некоторые другие бумаги, имевшие отношение к предмету нашего предыдущего разговора. Войдя в кабинет, Питт сказал мне: «Видите, я подготовился к сегодняшнему разговору и имею под рукой все, что может нам понадобиться. Докладная записка, которую вам вручили негоцианты Амстердама, была переслана мне консулом, имеющим резиденцию в этом городе, – здесь ее копия. И это еще не все. Многие негоцианты Лондона совершенно определенно высказались в том же духе и старались доказать, что не только Польша многое теряет, уступив Торунь и Гданьск прусскому королю, но и Англия с Голландией будут лишены торговых преимуществ, которые могли бы иметь, если бы судоходство по Висле было полностью свободно. Эти соображения, – продолжал министр, – неудивительны, так как негоцианты принимают в расчет только свои коммерческие интересы. Но, в конечном счете, что даст вам, полякам, владение Торунем и Гданьском? Какие преимущества извлечете вы, имея эти два выхода для ваших товаров – в том положении ослабленности и бессилия, в котором вы находитесь сейчас, слезно жалуясь на давление со стороны петербургского двора?

Прусский король, предлагая вам свою дружбу и договор об альянсе, предоставляет вам возможность выйти из этого отчаянного положения, и уже одно это стоило бы некоторых жертв, которых от вас требуют, тем более что берлинский двор ставит их условием для заключения с Польшей торгового договора. Впрочем, нельзя даже назвать жертвой то, чего король Пруссии просит от вас, так как он, со своей стороны, отказывается от значительных доходов, которые имел до сих пор от таможенных сборов, взамен на владение двумя городами, являющимися к тому же анклавами на его территории». Здесь министр показал мне копию письма, которое король Пруссии направил в его адрес через г-на Герцберга и в котором он вполне откровенно излагал мотивы, вынуждавшие его требовать Торунь и Гданьск. «Неужели, – добавил министр, – вы рассчитываете иметь какую-то выгоду, покупая такой ценой торговый договор с Англией и Голландией? Понимаете ли вы, что уступка Торуня и Гданьска была бы искуплена для вас всеми преимуществами независимого существования и коммерческими преимуществами, которые вам предлагаются? Вы заметили мне, что, имея Данциг единственным свободным выходом для польских товаров, вы будете вынуждены, если утратите его, подвергнуться всяческим придиркам со стороны таможенников и платить все, что от вас потребуют. Но не нужно забывать, что сейчас вы платите гораздо больше, чем платили бы в соответствии с пунктами нового торгового договора, который вам предлагают.

И наконец, что до таможенных препон, то ваше беспокойство имело бы под собой основания, если бы вы имели дело не с союзником и другом и если бы не имели гарантий со стороны Англии и Голландии, – ведь они, заключая торговый договор с правительством Польши, позаботились бы о соблюдении интересов всех участников договора. Да и вы сами, – продолжал министр, – лучше меня знаете, каковы были ранее торговые отношения между Англией, Голландией и Польшей. У вас был маленький порт на Балтийском море возле реки под названием, если не ошибаюсь, Свента, которая уже около ста лет несудоходна и о которой у вас нет оснований особенно сожалеть. Зато у вас есть несколько городов по всей стране, в которых голландские и английские негоцианты имеют обширные помещения, куда вы всегда свозили произведенное на вашей земле, и все это покупалось у вас на месте, что избавляло вас от труда перевозить его самим до морского порта на Балтике.

Я рассматривал сегодня утром на карте, – говорил он, – расположение Ковно и Мереца, о которых наши эмиссары, побывавшие в разное время в Польше, докладывали нам в самом выгодном свете. Особенно о первом из этих городов, который расположен при слиянии двух судоходных рек и был, как о нем рассказывали, многонаселенным и оживленно торгующим. Имеются также старые складские помещения за пределами города, которые напоминают о существовании сотен жилых домов, возможно занимаемых в свое время в основном семьями английских и голландских купцов. Что существовало ранее, может быть возобновлено. Если торговый договор с Польшей будет заключен – не думаете ли вы, что мы сможем уберечь вас от препон со стороны таможенников Гданьска, отправляясь за вашими товарами в глубь страны, чтобы иметь их из первых рук? Мы знаем, возможно, лучше, чем вы сами, статистику вашей страны в отношении производимых ею благ. У вас необъятные леса, а мы не можем обходиться без вашей древесины, которой не слишком занимаются в самой Польше. Вы могли бы экспортировать в четыре раза больше продовольствия, если бы ваше сельское хозяйство не находилось в полном упадке. Вы возлагаете все ваши надежды на саму природу, тогда как в более северных странах она скупа на свои дары. И наконец, я имею сведения, что с некоторого времени у вас стали возникать полезные начинания. Я вижу на карте канал, названный вашей фамилией, и неподалеку от него еще один, проложенный, как мне доложили, на государственные средства, – чтобы соединить реки и облегчить внутренний оборот ваших товаров. Я не думаю, что эти работы уже закончены; нужно будет в первую очередь заняться поиском способов вывоза зерна из ваших южных областей, которые, как говорят, исключительно плодородны.

Торговля с Польшей всегда представляла особый интерес для Англии и Голландии. Зерно, лен, пенька, строительная древесина, кожа и другие столь же необходимые нам товары соперничают своей добротностью с теми же товарами, которые мы вывозим из России, а ваш лен превосходит все, что мы получаем из других стран. Торговля с Польшей тем более выгодна для нас, что у вас нет ни фабрик, ни мануфактур, – таким образом, приобретая в больших количествах предметы роскоши, вы с лихвой возвращаете нам то, что вы имеете от нас за свои товары. Будьте же уверены, что судьба Польши и ее торговли для нас крайне важна и что мы не потерпим, чтобы торговый договор, который сейчас обсуждается, не гарантировал бы вам всех преимуществ, на которые вы вправе рассчитывать.