Чтение онлайн

В 1868–1869 годах была я вместе с великой княгиней, супругой великого князя Константина в Монтрэ. В то время великие княгини путешествовали не так часто, как теперь. Каждое пребывание их за границей считалось большим событием, о нем писалось в газетах, как будто это представляло общий интерес. Высокие путешественники были окружены большой роскошью, ездили в сопровождении большой свиты, швыряли деньгами. Гофмаршалом, назначенным для сопровождения великой княгини, был финляндский адмирал барон Бойе; кроме того, ее сопровождал врач, доктор Михайлов и пианист Кюндигер. Великая княгиня везла с собою собственный рояль, так как ни на каком другом играть не хотела. Можно себе представить удивление, вызываемое на каждом вокзале этим громоздким предметом. Для прислуживания ей сопутствовало 15 человек. Четыре горничные, из которых главная носила звание камердамы, что равнялось почти фрейлине; она была вдовой лейтенанта. Затем следовали массажистка, камердинер-парикмахер, камердинер-хранитель драгоценностей, два лакея и кавказец, унтер-офицер – полуслуга, полувоспитатель великого князя. У барона Бойе был свой собственный камердинер. Баронессу Роткирх, подругу великой княгини, сопровождала, так же, как и меня, собственная камер-дама.

К особам, бывавшим особенно часто в Монтрэ, в вилле Ришелье у великой княгини, принадлежал Дон Карлос, претендент на испанский престол. Он жил со своей многочисленной свитой на соседней вилле. Свита его состояла из испанских легитимистов под названием «Blancs d’Espagne» [5] . Дон Карлос был тогда очень красив, тип романтического авантюриста. Часто проезжал он мимо нас на своем прекрасном белом коне, в черном плаще, в красном, так идущем к цвету его лица баскийском берете. Он был обыкновенно окружен многими своими единомышленниками, из которых мне были знакомы его капеллан и его учитель фехтования.

Принц Вильгельм Прусский, ставший впоследствии императором Вильгельмом II, и его брат Генрих провели также осень, вместе со своим воспитателем Гинц-петером и его женой, в Кларансе. Они иногда посещали великую княгиню (которую они называли тетя Санни) и ее двоюродного брата – Вячеслава, но ввиду того, что она была значительно развитее и более успевавшей в науках, чем они, отношения между детьми не были никогда интимными. Принц Вильгельм был очень живым мальчиком, остроумным, всегда готовым на веселую шутку, самоуверенным. Принц Генрих, в противоположность ему, был скромен, застенчив и держался всегда в тени.

В Hotel Monnet, в Веве, было много русских, между прочим, князь Андрей Трубецкой с супругой, урожденной Смирновой, князь и княгиня Шуваловы с детьми, с которыми я часто сходилась; старшая дочь вышла замуж за князя Долгорукова, впоследствии ставшего обер-гофмаршалом двора. Вторая дочь повенчалась с казацким офицером Орловым, сын которого – Иван Орлов – в начале революции был жестоким образом убит казаками. Третья дочь, София, стала женой графа Бенкендорфа, последнего посла в Лондоне. Маленькая Миньона, общая любимица, вышедшая впоследствии замуж за Андрея Бобринского, была тогда очаровательной шестилетней девочкой.

Большим наслаждением было для меня также общение с княгиней Бирон, урожденной княжной Мещерской. Она была чрезвычайно добра ко мне и постоянно приглашала к себе. Великая княгиня, супруга великого князя Константина, была очень дружна с княгиней Бирон, часто с ней виделась и радовалась ее хорошему отношению ко мне.

Я была тогда вся под впечатлением русского романа, обратившего тогда на себя внимание, – «Ледяной дом», в котором описывалось соперничество двух государственных деятелей того времени – чужестранца Бирона и национального героя Волынского.

Я теперь не думаю, чтобы Иоанн Эрнст Бирон был более жестоким, чем его современники. Он был – дитя своего времени, а это было жестокое время. Если костры священной инквизиции пылали во всех городах Испании и Италии, если после столетий культуры в Нюрнберге «железная дева» [6] пробуравливала объятиями своих соотечественников, если прекрасная Франция и веселая Англия управлялись ужасными судами, мудрено ли, что Россия, отставшая на много лет, применяла кнут, семихвостку и червертование? Но тогда я возмущалась Бироном. Я читала, что он желавших его предать украинских делегатов (посланных) велел обратить в ледяные статуи. Их обливали водой в морозную январскую ночь, пока они не обратились в ледяные глыбы. Это контраст к факелам Нерона. Я была в ужасе от этих описаний и представляла себе потомка Иоганна Эрнста Бирона, этого ужасного фаворита императрицы Анны Иоанновны, грубым, жестоким ребенком, и я была почти разочарована при виде маленького Бирона, этого благовоспитанного, нежного мальчика, в черном бархатном костюме, с мягкими чертами симпатичного лица, со всей его изящной внешностью. Он был чрезвычайно привязан к своей матери, был очень хорошо воспитан и приветлив со всеми. Я не могла никак себе представить, что это – отпрыск человека, тиранизировавшего всю Россию, украинцев и жителей Дона. Я была уверена, что этот лоск был только внешним и что я скоро наткнусь на черты варвара. Весь двор великой княгини знал об этих моих предположениях, и, когда я возвращалась от Биронов, меня обыкновенно встречали одними и теми же вопросами: «Ну, как на этот раз с великими психологическими наблюдениями? Укусил ли кого-нибудь молодой Бирон, вставил ли кому-нибудь булавки в сиденье или выколол глаза кошке? Какую жестокость он совершил?»

И каждый раз я должна была признаваться, что юный Бирон не совершал ничего противоречащего его хорошему воспитанию, и великая княгиня, очень его любившая, ставила его постоянно в пример своему сыну Вячеславу, которого его дядька, унтер-офицер, кавказец, конечно, не мог научить утонченным манерам.

53 года прошло с тех пор, как я предавалась этим моим психологическим наблюдениям. Между тем за это время я часто в жизни встречалась с принцем Бироном, видела его юношей, зрелым мужчиной, и всегда встречала в нем те же черты, которые я замечала у него в детстве: его вежливость, приветливость, доброту. Я имела также случай познакомиться с его женой и испытать на себе обаяние его личности. Вторая жена принца Бирона была урожденной Жанкур, дочерью маркиза де Жанкура, одного из благороднейших людей Франции, и ее салон в течение 25 лет считался необычайно изысканным.

Что касается воспитания маленького великого князя, то его несчастный воспитатель во время нашего пребывания в Лейпциге так напился в трактире, что студенты принесли его бездыханное тело в ярмарочный барак, где они его показывали за деньги, сделав надпись: «Казак и Олень» (к несчастью, он был в национальном костюме). В этом виде нашел его барон Густав фон Герсдорф, камергер короля Саксонии, прикомандированный к особе великой княгини.

По поводу Густава фон Герсдорфа вспомнилось мне маленькое происшествие, вызванное юным Вячеславом при саксонском дворе. Великая княгиня гостила несколько дней в Дрездене, у короля Иоанна Саксонского (отца короля Саксонского Альберта). Перед завтраком мы все собрались в одном из залов. Маленький восьмилетний великий князь спросил о чем-то фон Герсдорфа, который ему шутя ответил: «Как прикажете – ведь вы господин, а я слуга ваш», чего, конечно, умно было бы не говорить ребенку. Собирались к столу, и юный великий князь вдруг крикнул резким голосом, указывая пальцем на фон Герсдорфа: «Мама, погляди, слуга тоже сел за стол». Все обратили изумленные взгляды на ребенка. Великая княгиня покраснела и в ужасе воскликнула: «Вячеслав, ты с ума сошел? Перестанешь ты говорить глупости!» – «Но, мама, я ведь не говорю глупостей! Это – правда! Он мне сам сказал, что он – слуга».

Смущение охватило всех, и бедный фон Герсдорф стал застенчиво давать разъяснения.

Отец мой был назначен сенатором первого административного Департамента, и моя мать уехала с моей сестрой и мною на зиму в Париж.

Чаще всего мы посещали дом русского посланника в Париже – барона Будберга, интимного друга и товарища моего отца. Я брала уроки танцев и стала постоянной приятельницей Мими Будберг и ее братьев Петра, Теодора и Александра. Баронесса Будберг вышла впоследствии замуж за князя Виктора Гагарина. Уроки танцев происходили попеременно то в русском посольстве, то в Тюильри у герцогини Тахер де Ла Пажери, муж которой был обер-гофмейстером двора. Между нашими танцорами, 16—20-летней молодежью, были многие из тех, с которыми я впоследствии встречалась в жизни. Там был Митя Бенкендорф, чья мать во втором браке была за маркизом д’Аш и жила в то время в Брюсселе. Она часто приезжала в Париж, навещать воспитывавшегося там сына. Был там также и маленький Карл Алменда, морганатический внук Карла Баварского, которого я впоследствии часто встречала в Петербурге, как секретаря посольства. Затем там находился граф Евгений фон Валднер-Фрейд-штейн, происходивший из высокопоставленной эльзасской семьи, и Александр Апноний, мать которого была урожденной Бенкендорф. Из молодых девушек были: Нинель Агвадо, впоследствии герцогиня Монмаренси, мадемуазель де Бассано и леди Мери Гамильтон, впоследствии княгиня Монако, а ныне княгиня Фестетиц. Постоянным посетителем домов Будберг и Тахер де Ла Пажери был советник посольства граф Эбергарт фон Сольмс-Сонневальде. Сорокапятилетний, высокий, стройный блондин, он обладал изысканной внешностью, был прекрасным танцором и охотно был с нами, самыми младшими в этом обществе. Он часто со мною танцевал, что мне очень льстило, и я проводила с ним время охотнее, чем с другими вышеназванными кавалерами. При его приближении меня охватывало большое волнение, я краснела, и будбергская молодежь скоро подметила, как меня очаровал Сольмс, и не скупилась, по отношению ко мне, в насмешках. Однажды молодежь дошла до того, что я залилась слезами, что ее чрезвычайно испугало, и она, предоставив меня моим страданиям, начала о чем-то в уголке перешептываться. Когда граф Сольмс подошел пригласить меня на тур вальса, он заметил мои красные, опухшие глаза и участливо спросил меня о причине моей печали. Я очень покраснела, и глаза мои снова наполнились слезами. Он, очевидно, давно заметил то впечатление, которое на меня произвел, и это, в одно и то же время, и льстило, и забавляло его. Он был особенно внимателен ко мне, и я вернулась домой совершенно очарованной. Но всю ночь я не смыкала глаз.

Прошли недели, уроки танцев окончились. Я продолжала тайком боготворить Сольмса, и он поддерживал мое все более разгорающееся чувство всевозможными знаками внимания, посылал мне конфекты, приносил нам билеты в театр и, наконец, преподнес мне веер, расписанный его рукою, которым я восхищалась более, чем всеми произведениями старых и новых мастеров. Мне хочется о нем подробнее поговорить. Как младший член многочисленного семейства, старший сын которого являлся владельцем майората, вступил он в конногвардейский полк, наделал долги и должен был бросить службу в полку. Без всяких средств уехал он в Дрезден изучать живопись, жил там чрезвычайно бедно и зарабатывал хлеб насущный писаньем портретов. Когда его дядя умер, оставив ему небольшое наследство, его родственники доложили кое-что, чтобы дать ему возможность пойти по дипломатической части. Он был деловит, хорошо выглядел, и его старинное имя обеспечивало ему хорошие связи. Он скоро сделал блестящую карьеру.

В то время в прусском посольстве в Париже работали люди высокопоставленные. Секретарями посольства в Париже были тогда принц Генрих VII фон Рейс, граф Линар и граф Гацфельд, бывший впоследствии послом в Лондоне. Все они были охотно приняты при дворе Наполеона III, и флирт императрицы с принцем Генрихом VII фон Рейс был всем известен. Однажды, когда мы в саду посла, у Будбергов, играли в прятки, что давало нам возможность уединяться, граф Сольмс, нежно глядя на меня, сказал: «Если бы я мог вам предложить подходящий для вас дом или вы были бы богатой американкой, подобно невестам моих друзей Линара и Гацфельда, я бы просил вашей руки. При мысли, что вы можете выйти за другого, меня охватывает такая злоба, что я мог бы этого другого задушить. Ах, если бы я имел независимое положение, обеспеченное существование, с какой радостью я взял бы вас себе в жены; а вы, малютка, взяли вы бы меня?»