Чтение онлайн

Еще определеннее они проявились в его манере править, когда он стал подлинным хозяином государства. Все его старания, направленные на то, чтобы его господин, чью переменчивость он отлично знал, не выскользнул у него из рук, направлялись на постоянную слежку за герцогом Орлеанским, дабы постоянно быть в курсе, что он делал, с кем виделся, сколько времени и кому уделил, каково его настроение, выражение лица, что он говорил после каждой аудиенции или увеселения, кто там был, с кем и о чем он разговаривал, а потом сопоставлять все эти сведения; особенно же Дюбуа усердствовал в том, что запугивал людей, нагонял на них страху, чтобы никто не набрался храбрости пойти прямиком к герцогу, и предотвращал поползновения всякого, кто возымел бы такую дерзость, не имея на то его дозволения и согласия. Слежка эта заполняла все его дни, на результатах ее он основывал все свои действия, а еще его заботой было держать всех без исключения в ежовых рукавицах, прибирать к рукам все-дела, милости, даже самые пустячные, — и проваливать все, что посмели попытаться провести помимо него; тех же, кто пытался это сделать, он не прощал и безжалостно преследовал. Эти труды, а также некоторые необходимые занятия, связанные с отдачей распоряжений, съедали все его время, так что он был практически недоступен, за исключением редких публичных аудиенций и немногочисленных аудиенций, которые он давал иностранным послам. А поскольку большинство посланников не могло пробиться к нему, то они ловили его на лестницах и в других местах, когда он куда-нибудь шел, и потому он старался тайком пройти там, где нельзя было с ними встретиться. Однажды он бросил в огонь огромное количество запечатанных пакетов, пришедших отовсюду, и потом радостно вскричал, что вот теперь он ознакомился с их содержанием. После его смерти у него нашли тысячи таких пакетов, даже не распечатанных. Таким образом, все дела оказывались запущенными, и никто, даже иностранные послы, не смел пожаловаться на это герцогу Орлеанскому, а он, предаваясь удовольствиям и все время раскатывая из Версаля в Париж и обратно, отнюдь не давал себе труда подумать о них, радуясь, что обрел свободу, тем паче что его портфель всегда был заполнен всякими пустяками, чтобы было чем заняться с королем; представлялись же королю лишь уже принятые решения о расходах, прошения о должностях и свободных бенефициях. Почти ни одно дело не решалось, и все они пребывали в полнейшем беспорядке и хаосе. Чтобы так управлять, больших способностей не требуется; все труды первого министра заключались в том, чтобы сказать по несколько слов каждому из министров, возглавляющих ведомства, уделить известное внимание депешам и отобрать из них для совета с королем самые малозначащие, а остальные небрежно просмотреть с герцогом Орлеанским и отложить в сторону, не приняв никакого решения; основными же его занятиями были шпионство, изучение донесений слуг герцога Орлеанского и обдумывание всего этого, парирование возможных неприятностей, козни и махинации; его вспышки бешенства с проклятиями и сквернословием, от которых не были избавлены ни мужчины, ни женщины любого ранга и достоинства, спасали его от множества аудиенций, потому что люди предпочитали идти окольными путями, действуя через мелких чиновников, а то и проиграть свое дело, лишь бы не подвергаться ярости и оскорблениям Дюбуа. Здесь уже были приведены образчики его поведения, дающие, правда, слабое представление о том, что происходило на многолюдных аудиенциях, даваемых послам, прелатам, дамам и самым разным высокопоставленным лицам, а также офицеру, которого я прислал из Мадрида с брачным контрактом короля.

Сумасбродные выходки, которые кардинал Дюбуа позволял себе на публике, особенно после того, как стал хозяином государства, могли бы заполнить целую книгу. Я приведу тут для примера только некоторые. В бешенстве он иногда бегал по комнате, а потом перебегал в другую и носился там по столам и стульям, ни разу не ступив на пол; герцог Орлеанский часто бывал очевидцем подобных случаев и неоднократно рассказывал мне о них.

Кардинал де Жевр пришел как-то к герцогу Орлеанскому с жалобой на то, что кардинал Дюбуа послал его подальше в самых грязных выражениях. Здесь уже рассказывалось о том, что такими же выражениями он воспользовался в разговоре с принцессой Монтобан, и об ответе, который герцог Орлеанский дал на ее жалобу. По правде сказать, лучшего она не заслуживала. Удивительно только, что герцог Орлеанский то же самое ответил человеку столь строгих нравов, столь значительному и высокопоставленному, как кардинал де Жевр, сказав, что он всегда находил советы кардинала Дюбуа полезными и считает, что будет лучше, если кардинал де Жевр последует тому, который был ему дан. Вероятно, герцог сделал это затем, чтобы избавиться от подобных жалоб, и действительно, после такого примера больше к нему с ними не обращались.

Г-жа де Шеверни, овдовев, удалилась в приют для неизлечимых. Ее должность воспитательницы дочерей герцога Орлеанского была отдана г-же де Конфлан. Чуть погодя после рукоположения Дюбуа в кардиналы герцогиня Орлеанская спросила, ходила ли г-жа де Конфлан представляться ему. Г-жа де Конфлан ответила, что нет и что она не видит причин идти к нему: место, которое ей доверили их королевские высочества, не имеет никакого касательства к делам. Герцогиня Орлеанская настаивала, говоря, что герцог Орлеанский весьма внимателен к кардиналу. Г-жа де Конфлан отказывалась и наконец заявила, что кардинал — сумасшедший, который всех оскорбляет, и она не желает нарываться на грубости. Она была неглупа, чрезвычайно горда, хотя и весьма учтива, и за словом в карман не лезла. Герцогиня Орлеанская стала смеяться над ее страхами и сказала, что поскольку г-жа де Конфлан не будет ничего просить у него или говорить о делах, а просто сообщит, что герцог Орлеанский дал ей место, то это будет обычная вежливость, каковая должна понравиться кардиналу; этим она сумеет снискать его благосклонность, и вообще тут нет ничего неприятного и никаких поводов для опасений; под конец же она заявила, что так требуют приличия и она хочет, чтобы г-жа де Конфлан сходила к нему. И вот после обеда та отправилась к нему, так как дело происходило в Версале, и вошла в большой кабинет, где человек восемь-десять ожидали, когда можно будет поговорить с кардиналом, который стоял возле камина и ругательски ругал какую-то женщину. Г-жа де Конфлан, бывшая невысокого роста, от страха совсем съежилась. Тем не менее, когда та женщина удалилась, она приблизилась к кардиналу. Увидев ее, он вышел навстречу и громко спросил, что ей нужно. «Монсеньер…» — начала г-жа де Конфлан. «Ну что монсеньер, что монсеньер? — прервал он ее. — Это, сударыня, невозможно». «Но, монсеньер…» — повторила она. Он снова прервал ее: «Черт бы вас побрал! Говорю вам еще раз: если я сказал, это невозможно, значит, невозможно». «Монсеньер», — произнесла снова г-жа де Конфлан, желая объяснить ему, что она ничего не просит, но он схватил ее за плечи, развернул, пихнул кулаком в спину и рявкнул: «Убирайтесь ко всем чертям и оставьте меня в покое!» Г-жа де Конфлан думала, что она тут и растянется. Обливаясь горькими слезами, она в ярости убежала и в таком состоянии явилась к герцогине Орлеанской, которой и поведала свое приключение, перемежая слова рыданиями. Все уже привыкли к выходкам кардинала, но эта показалась герцогине Орлеанской настолько необычной и забавной, что рассказ вызвал у нее приступ хохота, и это окончательно вывело из себя бедную де Конфлан, которая поклялась, что ноги ее в жизни не будет у этого грубияна.

На пасху, сразу после того, как Дюбуа стал кардиналом, он проснулся в восемь утра, стал отчаянно звонить во все колокольчики, а потом принялся поносить своих людей, изрыгая проклятья и ругательства и крича во весь голос, что они, подлецы, не разбудили его, что он собирался отслужить мессу и что он не знает, где взять время на все дела, которые навалились на него. После такой великолепной подготовки он принял решение никаких месс не служить, и я не знаю, отслужил ли он хотя бы одну после рукоположения в кардиналы.

Личным секретарем у него был некто Венье, которого он взял из аббатства Сен-Жер-мен-де-Пре, где тот был послушником, и который в продолжение двадцати лет вел его дела с большим умом и пониманием. Он быстро уразумел характер кардинала и обеспечил себе прочное положение, говоря только то, что тому нравилось. Как-то утром он был у кардинала и тот потребовал что-то, чего не оказалось под рукой. Кардинал принялся ругаться, богохульствовать, клясть своих служащих, крича, что, раз их недостаточно, он возьмет еще двадцать, тридцать, пятьдесят, сто, короче, поднял неимоверный шум. Венье спокойно слушал; тогда кардинал обратился к нему, спрашивая, разве не ужасно, что ему так скверно служат за те деньги, которые он платит, тут же снова вышел из себя и потребовал ответа на свой вопрос. «Монсеньер, — отвечал Венье, — возьмите еще одного-единственного чиновника и поручите ему единственную обязанность — ругаться и бушевать за вас. Тогда все пойдет на лад: у вас появится много лишнего времени, и вы увидите, что вам хорошо служат». Кардинал расхохотался и утихомирился.

Ужинал он всегда один, и весь его ужин состоял из цыпленка. Однажды по небрежности слуги забыли подать ему цыпленка. Дюбуа уже собирался ложиться и тут вспомнил про него, стал звонить, кричать, поносить своих людей, а те, сбежавшись к нему, невозмутимо слушали. А он все яростней вопил, где его цыпленок и почему ему так поздно не дают ужинать. И тут, к его удивлению, слуги ему спокойно отвечают, что цыпленка он уже съел, но если ему угодно, то сейчас посадят на вертел еще одного. «Как?! — изумился он. — Я уже съел цыпленка?» Дерзкие и хладнокровные уверения слуг наконец убедили его, а потом люди насмехались над ним. На этом я остановился потому, что, повторю снова, таких случаев можно набрать на целый том. Но и этого вполне достаточно, чтобы показать, что это был за чудовищный субъект; когда он умер, облегчение испытали поистине все — и великие, и малые, и вся Европа, и даже его брат, с которым он обращался, точно с негром.

Однако самое большое облегчение испытал герцог Орлеанский. Он уже давно втайне стенал под гнетом жестокого владычества Дюбуа и цепей, в которые тот заковал его. Он уже не только не мог отдавать распоряжения или что-то решать, но даже испрашивал дозволения кардинала, когда чего-то желал, неважно, будь это серьезная вещь или пустяк; во всем ему приходилось подчиняться воле кардинала, и тот приходил в ярость, упрекал и осыпал его ругательствами, словно обычного просителя, если герцог начинал слишком упрямиться. Несчастный герцог чувствовал собственную беспомощность и понимал, что она означает закат его власти и всемогущество кардинала. Он боялся Дюбуа, не переносил его, умирал от желания избавиться от него, и для этого были тысячи возможностей, но герцог Орлеанский не решался, не знал, как ими воспользоваться; к тому же он был ото всех отгорожен, за ним все время шпионили, рядом с ним не было никого, кому можно было бы вполне довериться, а кардинал, прекрасно осведомленный обо всем, удваивал усилия, дабы удержать с помощью страха то, что захватил благодаря своим ухищрениям, поскольку удержать иным способом не надеялся.

После того как кардинал Дюбуа умер, герцог Орлеанский возвратился в Медон и сообщил эту новость королю, который сей же час попросил его взять на себя ведение всех дел, назначил первым министром, а на следующий день принял от него присягу; спешно составленный патент был сразу же утвержден парламентом. Это мгновенное назначение, которое герцог Орлеанский ничуть не подготавливал, было вызвано опасениями епископа Фрежюсского [201] опять получить какого-нибудь сумасбродного первого министра. Как уже упоминалось, король любил герцога Орлеанского за почтительность, которую тот ему выказывал, за то, в какой манере герцог занимался с ним делами, за то, что, не боясь быть пойманным на слове, он оставлял за ним право выбора среди предложенных им лиц, кого одарить милостью, и еще за то, что герцог назначал часы работы так, чтобы не мешать его развлечениям. Как бы ни старался кардинал Дюбуа, к каким бы хитростям ни прибегал, чтобы очаровать и приручить короля, ничего у него не получалось, и вовсе не надо было острого зрения, чтобы увидеть, какое сильное отвращение чувствует к нему король. Кардинал был в отчаянии и лез из кожи, чтобы добиться своего. Но, кроме неестественного поведения и свойственных ему крайне неприятных манер, что отнюдь не помогало ему в стараниях понравиться, у него в окружении короля были два врага, весьма старавшихся удалить его от юного монарха: маршал де Вильруа, покуда он был там, и второй, куда более опасный, епископ Фрежюсский, который ненавидел кардинала из честолюбия и твердо решил низвергнуть его, если герцог Орлеанский не сделает этого, поскольку не мог вытерпеть, чтобы такой сумасброд первенствовал, а уж тем паче возвышался над ним; поэтому он изо дня в день не упускал случая опорочить его перед королем и все более усиливался сам.

Герцог де Лозен скончался 19 ноября в возрасте девяноста с половиной лет. Душевная дружба сестер, на которых мы были женаты, постоянное наше пребывание при дворе, причем при поездках в Марли нам четверым отводили отдельный павильон, — все это сблизило меня с ним, а после смерти короля мы почти ежедневно виделись и обедали то у меня, то у него. То был человек настолько необыкновенный и во всех отношениях неповторимый, что Лабрюйер имел все основания написать про него в своих «Характерах», [202] что жизнь, которую он прожил, никому не может и присниться. Тому, кто близко знал его, даже в старости, эти слова кажутся более чем справедливыми. Это и побуждает меня рассказать о нем.

Он происходил из рода де Комонов, старшей в котором всегда считалась ветвь герцогов де Лафорсов, хотя де Лозены были не прочь оспорить это. Мать г-на де Лозена была дочерью герцога де Лафорса, брата второго маршала и герцога де Лафорса, [203] а также супруги маршала де Тюренна, [204] но дочерью от второго брака. Граф де Лозен, отец герцога, был капитан сотни дворян-алебардщиков, телохранителей короля, умер в 1660 году, и у него было пять сыновей и четыре дочери. Старший умер совсем молодым, второй ничем не отличился, прожил у себя в провинции до 1677 года и остался холостяком, третьим был Пюигильен, ставший впоследствии герцогом де Лозеном, герой моего повествования; четвертый изнывал в безвестности капитаном галеры и умер холостым в 1692 году; последний шевалье де Лозен недолго служил в тяжелой кавалерии, перешел вместе с принцами де Конти в Венгрию, некоторое время подвизался на службе у императора в чине генерала, однако вскоре ему там надоело, и после довольно длительной ссылки он вернулся в Париж; он являл собой тип своеобразного философа, был нелюдим, хмур, тяжел в общении, обладал умом и познаниями, часто ссорился со своим братом, который давал ему на жизнь, причем нередко снисходя к ходатайствам герцогини де Лозен; умер он холостым в Париже в 1707 году, шестидесяти лет от роду.

Герцог де Лозен был невысок, белобрыс, для своего роста хорошо сложен, с лицом высокомерным, умным, внушающим почтение, однако лишенным приятности, о чем я слышал от людей его времени; был он крайне тщеславен, непостоянен, полон прихотей, всем завидовал, стремился всегда добиться своего, ничем никогда не был доволен, был крайне необразован, имел ум, не отшлифованный знаниями и изящными искусствами, характером обладал мрачным, грубым; имея крайне благородные манеры, был зол и коварен от природы, а еще более от завистливости и тщеславия, но при всем том бывал верным другом, когда хотел, что случалось редко, и добрым родственником; был скор на вражду, даже из-за пустяков, безжалостен к чужим недостаткам, любил выискивать их и ставить людей в смешное положение; исключительно храбрый и опасно дерзкий, он как придворный был наглым, язвительным и низкопоклонным, доходя в этом до лакейства, не стеснялся в достижении своих целей ни искательства, ни козней, ни интриг, ни подлостей, но при том был опасен для министров, при дворе всех остерегался, был жесток, и его остроумие никого не щадило. Младший сын гасконского дворянского рода, он прибыл ко двору очень юным, без гроша в кармане и назывался тогда маркизом де Пюигильеном. Приютил его маршал де Грамон, двоюродный брат его отца. В ту пору он занимал при дворе весьма высокое положение, пользовался доверием королевы-матери и Мазарини и имел полк гвардии, который должен был унаследовать граф де Гиш, его старший сын, бывший кумиром храбрецов и прекрасного пола и пребывавший в милости у короля и графини Суассон-ской, племянницы кардинала, которой король смотрел в рот и которая тогда царила при дворе.