Чтение онлайн

Моя политическая программа, основным принципом которой была справедливость и законность, необходимо вела и к постепеннему восстановлению польского королевства. Но, чтобы не подходить прямо к тем затруднениям, которые должно было встретить это новое направление дипломатии, столь противное укрепившимся идеям, я избегал произносить имя Польши. Идея ее восстановления вытекала сама по себе из моей программы и того направления, которое я хотел дать русской политике. Я говорил только о постепенном освобождении народов, несправедливо лишенных их политической самостоятельности; я не боялся говорить о греках и славянах, ибо подобная мысль не шла вразрез со взглядами и желаниями русских; однако по логической последовательности те же принципы естественно должны были быть применены и к Польше. Относительно этого между нами как бы существовало нечто вроде безмолвного соглашения, но также безмолвно понималось и то, что временно надо было еще избегать определенного упоминания о моем отечестве. Я чувствовал, как необходима была эта осторожность. Среди русских не было людей, расположенных к Польше. Позже я убедился, что правило это не имело исключений, и что ни одного русского нельзя было бы переубедить в этом вопросе.

Как-то раз зашел разговор о превратностях судьбы, перенесенных Польшей. Новосильцев рассказал при этом, что, проезжая через Польшу в эпоху восстания Костюшко, он был остановлен крестьянами, потребовавшими от него паспорт. Так как паспорт был написан на немецком языке, и никто не мог его прочесть, то послали за одним немцем, жившим неподалеку. Новосильцев воспользовался своим знанием немецкого языка и стал умолять явившегося немца спасти его. Немец, расчувствовавшись, уверил крестьян, что к пропуску нет никаких препятствий, и отпущенный Новосильцев получил возможность свободно присоединиться к принцу Нассаускому, участвовавшему в осаде Варшавы. Я стал самым решительным образом порицать поведение немца. «Как, возразили на это мои коллеги, вы не помогли бы спасти Новосильцева?» — «Конечно, нет», отвечал я. Мой ответ, по-видимому, очень удивил их, из него они могли заключить, что наши взгляды весьма расходились. Подобные случаи повторялись за время наших постоянных сношений очень часто. Я не имел никаких оснований скрывать моих мнений и моих чувств. Никто не был о них осведомлен лучше самого императора, который знал вполне образ моих мыслей.

Хотя новая система и подвергалась упрекам в том, что она теряется в туманных очертаниях отдаленного будущего, в мечтах и утопиях, тем не менее вскоре не замедлили обнаружиться ее серьезные практические результаты. Нельзя было играть выдающуюся роль в делах Европы, брать на себя задачи судьи и посредника, препятствовать жестокостям, несправедливостям и хищениям, не встретившись при первых же шагах с Францией. Если бы Франция захотела играть ту же благодетельную роль, она явилась бы опасной соперницей России. Но руководимая огромным талантом и безграничным честолюбием Бонапарта, она стремилась делать как раз обратное тому, чего желали мы. Поэтому, рано или поздно, столкновение между нею и Россией было неминуемо. Наполеон не выносил соперников на своем поприще. Все попытки стать с ним в этом отношении на равной ноге кончались неудачей. Каждый его союзник должен был либо подчиниться его воле, либо вскоре превратиться в противника и объявить ему войну. При первых же намеках на применение новой системы само собой наступило охлаждение в наших отношениях с первым консулом. Наши сношения приняли такую окраску, из которой ясно было видно, что обе стороны не расположены к взаимным уступкам.

Явилась необходимость сговориться с Англией, единственной, кроме России, державой, чувствовавшей себя в силах бороться с Францией, узнать по возможности ее настроения, намерения, принципы ее настоящей политики, а также и то, чего можно было от нее ожидать в случае успешного выполнения наших планов.

Присоединение к нашим планам влиятельного кабинета могущественной державы, возможность идти с ним рука об руку к общей цели, — давало бы нам громадное преимущество. Но прежде всего предстояло удостовериться не только в наличном настроении Англии, но и в ее планах относительно будущего, взвесить все случайности, которых можно было ожидать в случае смерти Георга III или перемены министерства Питта. Необходимо было, чтобы Англия поняла, что одного желания сражаться вместе против Наполеона было недостаточно для установления неразрывной связи между ее правительством и правительством России, что связь эта для действительного своего упрочения должна была основываться не на общей неприязни, но на самых возвышенных принципах справедливости и человеколюбия.

Это была трудная и деликатная миссия. Она была поручена Новосильцеву, который как член министерства и неофициального комитета был в курсе всех наших воззрений и планов и, казалось, лучше, чем кто-либо другой, понимал и разделял их. Новосильцев уже раньше жил несколько лет в Англии и имел там обширные знакомства; он не только в совершенстве знал английский язык, но, что было главнее, изучал экономическое и финансовое положение Англии. Кроме того, он был очень близок с английским послом (щепетильность которого надо было щадить). Ввиду всего этого, выбор его казался нам подходящим во всех отношениях.

Уезжая, Новосильцев получил две инструкции: одну официальную, другую секретную. В этой последней я старался изложить все пункты, которых нужно было добиться, или по поводу которых надо было позондировать почву и выведать взгляды британского правительства. Я дал ему также письмо и к Фоксу. Принц Уэльский, которому предстояло наследовать после своего отца или заменить его в качестве регента, питал полное доверие к этому государственному человеку и его партии.

Новосильцев нашел Питта очень мало подготовленным к принятию наших предложений и всецело поглощенным своей собственной точкой зрения на дела Европы. Граф Семен, преклонявшийся перед узкой системой английского кабинета, всегда был готов бороться против тех перемен, которые мы хотели ввести. В силу ли затруднений, вытекавших из такого положения вещей, по другим ли причинам, но Новосильцев не справился достойным образом с своей важной миссией. Она требовала большой осторожности, сдержанности и твердости в следовании данным ему инструкциям. Он же едва упомянул о тех условиях, которым мы придавали наиболее важное значение, даже не произнес название Польши и совершенно не коснулся вопроса о настоящем положении Европы, ставящем ее в зависимость от случайности, — положении, в какое она попала, благодаря проявлениям беззакония, которое было необходимо искоренить.

Кроме того, относительно некоторых пунктов Новосиль-цову дана была инструкция не принимать никаких решений, не снесясь предварительно с своим правительством. Мы требовали, чтобы Англия, согласно своему обязательству, очистила Мальту. Впоследствии вопрос этот обсуждался в парламенте, и лорд Нельсон поддерживал то положение, что Англия, действительно, обязалась это сделать и что выполнение этого обязательства не подвергало бы ее никакому серьезному неудобству. Как бы там ни было, высокомерный отказ Англии давал нам право тотчас же прекратить едва начавшиеся переговоры. Наше достойное поведение должно было послужить доказательством нашего искреннего намерения идти по пути права и истинного добра, которого мы желали Европе. Впрочем, наш образ действий не замедлил произвести и на саму Англию большое впечатление, показав ей, с каким вниманием она должна была бы отнестись к нашим справедливым требованиям. Намеченный нами план имел за собой еще и то преимущество, что облегчал Новосильцеву возможность заехать в Париж. Но он не воспользовался этим и поспешил возвратиться в Россию, оставив дальнейшее направление событий на волю Англии.

Убийство герцога Энгиенского. Отношения России и Франции. Разрыв. Переговоры с Пруссией. Поездка в Берлин. Война. Аустерлиц

Отношения, создавшиеся между Россией и Францией, были таковы, что достаточно было малейшего повода для жесточайшего столкновения между этими державами, одушевленными столь разнородными стремлениями. По действиям первого консула было ясно, что повод к тому не замедлит представиться. Событие, послужившее таким поводом, имело ту особенность, что оно сводилось всецело к нарушению начал справедливости и права, без всякого отношения к чьим-либо материальным интересам.

Захват герцога Энгиенского французским отрядом, имевший место на территории свободной страны, с которой Франция находилась в мирных отношениях, суд над герцогом и последовавшая немедленно за этим казнь, поразили Европу и вызвали повсюду изумление, ужас и негодование. Для тех, кто не был свидетелем этого волнения, трудно и представить себе степень его силы. Событие это произвело на императора и на всю императорскую семью сильнейшее впечатление, которое они не только не скрывали, а наоборот, выказывали не стесняясь. Известие о казни герцога Энгиенского привезено было курьером в субботу. На следующий же день двор облекся в траур; император и императрица, проходя после обедни через зал, где ожидали члены дипломатического корпуса, совершенно игнорировали присутствие там французского посланника, разговаривая в то же время с лицами, находившимися подле него.

Действительно, Россия не могла остаться безучастной зрительницей такого попрания справедливости и международного права, ввиду той роли, которую она наметила для себя в европейских делах. Я составил ноту, произведшую тогда некоторое впечатление. Она была передана в Париж французскому министерству через Убри, который был в то время нашим представителем в Париже.

Россия громко протестовала против поступка первого консула, служившего доказательством полного забвения самых священных начал. Россия требовала объяснения, которое могло бы ее удовлетворить, хотя и было ясно, что подобного объяснения Франция дать не могла. Ответ не заставил себя долго ждать. Он был резок и оскорбителен. Министр иностранных дел Талейран, чтобы доказать неуместность выступления России по поводу казни герцога Энгиенского, напоминал, что во время смерти императора Павла Франция не позволила себе спрашивать какого-либо объяснения. Помимо этой официальной депеши, генерал Гедувиль сообщил мне еще содержание частного письма к нему Талейрана, в котором тот старался подсластить горечь депеши. В этом письме Талейран рекомендовал ему обратиться частным образом ко мне, говоря, что первый консул доверяет мне и моим знаниям и потому уверен, что, умея пользоваться моим положением, я не захочу довести оба государства до расторжения между ними согласия, не только полезного для них, но и необходимого для блага всей Европы. Это заигрывание не произвело, конечно, на меня никакого впечатления; я даже видел в нем некоторое для себя оскорбление. Очень сухо я ответил, что все будет представлено на усмотрение императора, и я не могу ничего сказать раньше, чем узнаю его волю, но что мне кажется ясным, что если бы Франция действительно желала поддержать доброе согласие между обоими государствами, то ей следовало бы дать иной ответ.

Сношения между обоими кабинетами не могли долее продолжаться. Граф Морков еще раньше покинул Париж. Генерал Гедувиль взял отпуск под предлогом устройства личных дел, оставив уполномоченным Рейнваля. Насчет того, какое решение должен был принять русский император, сомнений быть не могло; впрочем, неизбежность такого решения предвидели уже при отправлении в Париж первой ноты. В момент полного разрыва сношений с Францией, император созвал совет из всех министров и некоторых других известных лиц. Мне поручили мемориал, с подробным изложением всего дела и указанием способа его разрешения.