Чтение онлайн

И все же сочинения и переписка Пушкина и его современников, их исторические труды, очерки и проза Державина, Фонвизина, Карамзина, Загоскина, Вяземского, Грибоедова, мемуары участников войны 1812 года, следственные дела декабристов, материалы русских журналов первой половины XIX в. и позднейшие публикации «Русской старины» дали мне богатейший материал для лексических, грамматических и синтаксических решений в работе над переводом Реца.

Особенности писательской манеры Реца позволяют переводчику довольно свободно раздвигать рамки стилизации. Как человек переходной эпохи, современник бурных событий, когда язык подвергался стремительным изменениям, Рец отразил, как уже говорилось выше, различные веяния времени. Это сказалось и в его лексике, и в грамматических формах, и в написании многих слов. Мне казалось естественным передать это некоторым разнобоем в выборе лексических форм и падежных управлений, отдавая дань архаизации и одновременно вводя более современные нормы, в зависимости от характера того или иного эпизода. Так, читатель найдет в тексте «следовательно» и «следственно», «проницательность» и «проницание», «быть уверенным», но и «быть уверену», «стечение» обстоятельств, но и их «сцепление», «приготовления», но «приуготовить», «противу закона», но и «против него». Так, в тексте встретятся разные формы множественного числа: «томы» (а не «тома»), но «откупа». Здесь возможно «влияние на народ», но и «влияние над народом», «трепетать звуков его имени» (с родительным падежом), но и «трепетать перед ним» (с творительным); «сделал впечатление», но и «произвел впечатление», «взять меры», но и «принять меры».

Передать «старинность» текста несложно. Тут на помощь переводчику приходят и устаревшие слова и обороты: «общежительность нрава», «мягкосердие», «ласкать себя надеждой», «безопасен от неприятеля» (т. е. в безопасности), «несомнительная истина», «второе по нему лицо в [700]армии», «щекотливость» (в значении «щепетильность»), «вскоре после» (без дополнения), «раздумье, уже не развлеченное деятельностью»; утраченные грамматические формы («вошед», «подошед») или формы глагольного управления («злословить тебя», «покорствуя ему», «бунтовать чернь», «искать в них» — т. е. заискивать); превосходная степень прилагательного в сравнении («прекраснейших чем она красавиц» — ср. у Загоскина: «с неприятелем в несколько раз его сильнейшим»); синтаксические приемы — в частности инверсия («слабодушие непростительное», «в случае ответа положительного», «игра, которой вся тонкость в том и состояла», «Бофор, которого разум был много ниже посредственного»).

Необходимо было, однако, передать и ту свободу, разговорность, которую ощущали в тексте Реца его современники, воссоздать живую речь, опрокинутую в прошлое. Труднее всего воспроизвести слова, которые воспринимались в XVII веке как неологизмы. Многие из них впоследствии растворились в языке и совершенно обесцветились. Прибегать к словечкам, которые поражали бы сегодняшней новизной, казалось мне неуместным. Я ввела в текст Реца слова, заведомо «новые» для России той эпохи, на язык которой я опиралась. Таково, например, слово «бездарность», в эпоху Пушкина ощущавшееся как неологизм. Князь П. А. Вяземский в 1841 г. писал в своих записных книжках: «“Бездарность”, “талантливый”, новые площадные выражения, ворвавшиеся в наш литературный язык» 15. Чтобы подчеркнуть резкость таких слов, для нас почти утраченную, я ставила их на таком месте в контексте, где ударение делает их «взрывными». Так, слово «бездарность» вызывающе-непочтительно венчает портрет королевы.

Но прежде всего я стремилась дать как можно больше живых разговорных оборотов, фразеологических речений, снижающих высокопарность архаизированных пассажей, смешивающих «высокий» и «низкий» стили: «задать таску», «дал маху», «оплошать», «рад-радешенек», «хватил через край», «песенка спета», «знал как облупленную», «выкинул коленце», «поглазеть», «нахлобучка», «остаться в дураках», «прокуроришка», «водить за нос», «а там хоть трава не расти», «припоздниться», «заварить кашу», «расхлебать кашу», «горлан», «хватило ума», «заартачился» (о короле), «припереть к стенке» и т. д.

Разумеется, я сохранила в неприкосновенности все стилистические приемы Реца, в которых отразилась не только его индивидуальная манера, но и литературные приемы его эпохи. Так, Рец постоянно прибегает к параллельным конструкциям, синтаксическим, ритмическим, часто построенным на антитезах: «Я предрекал волнения, стало быть, я их зачинщик; я противился действиям, породившим мятеж в Бордо, стало быть, я его виновник»; «У него <принца Конде. — Ю. Я.> достало благоразумия этого <кровавой стычки. — Ю. Я.> не допустить, мне недостало благоразумия быть ему за это признательным»; «Не помня себя от бешенства, я [701]чуть не задушил ее за то, что она предательски меня бросила, не помня себя от ярости, она едва не проломила мне голову подсвечником за то, что я изменяю ей с мадемуазель де Шеврёз»; «Кардинал посмеялся над ними <над словами Реца. — Ю. Я.> и поступил весьма умно, но намотал их на ус и поступил весьма неглупо»; о папе Иннокентии: «он явил мне все знаки благоволения, выходящего из пределов обыкновенного, и все приметы ума, выходящего из пределов обыденного».

Часто пользуется Рец и парами однородных членов предложения, иногда почти синонимичных, чтобы подчеркнуть смысл высказывания, усилить оценку, поддержать «бинарный» ритм. Я почти всюду сохранила этот прием в неприкосновенности: «подстрекаемый и распаляемый», «осязаемый и ощутительный», «в полном и совершенном согласии». В редких случаях я стягивала тавтологические по смыслу эпитеты в один, усиливая его наречием («очень», «весьма», «необыкновенно») или другим членом предложения (par une instence tres ferme et tres vigoureuse — «с пламенной силой убеждения»). Кстати, такой пример подает нам Пушкин, переводя «le plus national et le plus populaire» как «во всех отношениях самый народный» 16.

Сохранила я и такую временную примету речи автора, как персонификацию обобщенного свойства, не считая нужным облегчать и осовременивать этот оборот, заменяя существительное прилагательным: «ревность маршала отступит и уступит», «привязанность ее к кардиналу не сразу смирилась с тем, что я по-прежнему намерен не давать ему пощады»; «почтил мое изгнанничество и мою невиновность» (ср. у Пушкина в «Капитанской дочке»: «обольстил ее неопытность»).

Конечно, я стремилась передать пристрастие Реца к игре словами однокоренными, с рифмующимися окончаниями, перекликающимися созвучиями. Вот некоторые примеры: «лишенный суетности и суесвятства» (sans faste et sans fard); «слывший и бывший» (connu et reconnu); «многоопытный и многогрешный» (rompu et corrompu); «Правили папой вовсе не правила» (ce n'etaient pas les regles qui le reglaient). Иногда игру слов передать не удавалось (например, там, где речь идет о герцоге де Рогане, который «passait pour les <violons. — Ю. Я>aimer trop viollemment»). Я компенсировала эти потери игрой слов в духе Реца там, где в оригинале ее нет. Так, в речи герцога Орлеанского, досадующего на парламент: «Il n'y a ni rime ni raison avec tous ces gens ici. Allons et quand nous serons dans la Grande Chambre, nous trouverons peut-etre que ce n'est pas aujourd'hui le samedi. Ce l'etait pourtant et le 8 juillet 1651». «Ni rime ni raison» буквально — «никакого смысла», «ни складу, ни ладу». Но смысловой контекст давал мне право вложить в уста Месьё, сетующего на переменчивость парламента, поговорку «семь пятниц на неделе», чтобы, сохраняя верность тексту, ввести в него дополнительный каламбур. (Кстати, герцог Орлеанский был большим острословом и ценил шутку в устах других.) «У этих людей [702]семь пятниц на неделе. Едемте, может статься, оказавшись в Большой палате, мы с вами обнаружим, что сегодня вовсе и не суббота. Между тем это была суббота, 8 июля 1651 года». Так же поступила я и в другом случае. Рец пишет, что вывел заключение: «Месьё убежден, что в некоторых отношениях все государи на земле одним миром мазаны» (хотя в оригинале etaient faits les uns comme les autres, т. е. «скроены на один лад», мне показалось совершенно в духе Реца обыграть «помазанников Божиих» в этой иронической фразе).

Мемуары Реца — художественное произведение и в то же время исторический документ. А при работе с любым историческим документом важную роль играет точность исторической терминологии. Большую помощь в понимании и толковании назначения некоторых институтов XVII в., парламентских и государственных должностей, родов войск и проч. оказал мне труд М. Мариона «Словарь французских учреждений XVII и XVIII веков» 17. Именно в этом словаре можно найти такие ценные справки, как указание на разницу между officiers aux gardes и officiers des gardes. В первом случае это гвардейские офицеры, во втором — офицеры лейб-гвардии (к сожалению, эта разница не всегда соблюдается в русских переводах). Важным источником сведений о Фронде был для меня словарь Ф. Блюша «Великий век» 18. Попытка дать некий свод перевода на русский язык исторической терминологии в научной литературе применительно к эпохе 30 — 40-х гг. XVII в. во Франции сделана в сборнике «Внутренняя политика французского абсолютизма 1633 — 1649 гг.» под редакцией проф. А. Люблинской 19. Однако в российских научных работах, посвященных эпохе Фронды, и тем более в переводах исторических и литературных материалов этой эпохи, существуют заметные лексические расхождения. Это дало мне право, опираясь в основном на существующую традицию, внести в нее некоторые коррективы. Так, заговор герцога де Бофора, традиционно именуемый заговором «Высокомерных», я назвала заговором «Кичливых». Прозвище «Importants» (в переводе Н. Облеухова они так и названы — «Импортанты») заговорщикам дали в высшем свете — оно насмешливо, иронично. Мне кажется, для светских современников Бофора и Реца высокомерие если и было грехом, то не вызывало той снисходительной иронии, которая звучит в слове «Importants», и в том, как раскрывает его значение Рец. «Объединенные общими интересами, они в мгновение ока обратили в посмешище спесь, заслужившую друзьям герцога де Бофора прозвище “Кичливых”. В то же время они очень ловко воспользовались многозначительностью, какую герцог де Бофор, как это свойственно тем, в ком тщеславие превосходит [703]ум, при всяком случае старался придать любому вздору» 20. По сути, это «заговор Бахвалов» (или, по-современному, — «Воображал»), но так далеко я зайти не решилась. С другой стороны, я не решилась вернуть старое название появившемуся в последнее время «праву табурета» (droit du tabouret). По-моему, «вопрос о сидении» или «право сидеть», предложенные, например, безымянным переводом Бокля 1862 г., лучше. «Табурет» оброс современными «кухонными» ассоциациями. Однако, к сожалению, он лучше укладывался в контекст.

Но зато я решительно ушла от принятого в русских переводах обозначения «gens du roi» — «люди короля». Прежде всего «люди» вызывают ассоциации с дворней. Между тем речь идет о генеральном прокуроре и генеральных адвокатах. (Такой объяснительный перевод предлагает «Терминологический словарь» в упомянутом выше сборнике «Внутренняя политика французского абсолютизма». В старых переводах их так и называли: «генерал-адвокат», «генерал-прокурор» 21.) По существу же, это чиновники парламента, представлявшие в нем особу короля. По аналогии со старыми русскими текстами (так у Фонвизина: «часть членов должна была назначаться от короны» 22; у него же — «уполномоченные от короля правители» 23; в материалах о городских думах в России по положению 1846 г. в распорядительной думе 13 представителей от правительства называются «члены от короны» 24; выражение «от короны» часто встречается у Ключевского) я предпочла назвать их «магистраты от короны».

Правда, рецензировавший рукопись доктор исторических наук В. Н. Малов, которому я обязана уточнением некоторых исторических терминов и реалий (так, по его рекомендации я заменила в тексте «чиновников» — слово, часто встречающееся в русских переводах из XVII века, — на «должностных лиц» или «служащих», поскольку настоящее чиновничество появилось во Франции только в XVIII веке, а «парламентские указы» на «парламентские постановления», поскольку указы издавал только Королевский совет), усомнился в правомерности выражения «магистраты от короны» на том основании, что генеральные прокуроры и адвокаты не [704]назначались королем. Я, однако, посчитала, что формула «магистраты от короны» вполне соответствует функциям этих должностных лиц. Они были посредниками между королем и парламентом. «Отправляемые на регистрацию королевские эдикты обязательно передавались через “gens du roi”, и они первые высказывали свое заключение», — подтверждает и В. Н. Малов. Они же были непременным звеном обратной связи: парламент — король. К тому же в словосочетании «магистраты от короны» ничуть не больше «притяжательности», чем в буквально переведенном с французского словосочетании «люди короля». (Предложенных В. Н. Маловым «коронеров» я отвергла как выпадающих из общего стиля перевода и отсылающих читателя скорее к английской действительности; его же вариант «коронные люди» нехорош хотя бы тем, что «коронных людей» легко спутать с «коронными чинами», а коронные чины — это коннетабль, канцлер и другие сановники.)

Так же решала я вопрос о переводе названия «chambre des enquetes». Эту верховную палату в разное время называли по-русски по-разному. «Камера апелляционных дел» в «Отечественных записках» 40-х годов и в «Полном французском и российском лексиконе» И. Татищева (СПб., 1798), она зовется «палатой для письменного производства процессов в первой инстанции» во «Французско-русском словаре» А. Редкина (СПб., 1906) и «следственными палатами» в одном из переводов начала XX в. Наконец, в «Терминологическом словаре» сборника «Внутренняя политика французского абсолютизма» дается толкование — «палата в парламенте, рассматривавшая апелляции от судов низшей инстанции». Я назвала эту палату, а вернее, четыре одноименные и различавшиеся по номерам палаты — «апелляционными».