Чтение онлайн

— Простите, сударыня, — отвечала она. — Я решилась на это только по своему желанию. Я принадлежу к богатой семье из Лангедока и всегда стремилась посвятить себя служению людям. Нас четыре сестры; мать не нуждается в моих заботах, она согласилась на мою просьбу, и я не раскаиваюсь в этом.

Она сказала нам эти слова с трогательным видом, и в ее прекрасных глазах появилось ласковое выражение, когда она заметила, с каким участием мы слушали ее. Ее красивые черные волосы едва были видны из-под головного убора, белизна которого не уступила бы никакому блеску. Ее щеки разрумянились во время разговора, и добродетель, казалось, еще более увеличивала ее красоту. Время разрушит свежесть молодости, но чистота души по-прежнему будет отражаться в чертах лица, оживлять выражение и делать его привлекательнее, чем красота.

Весной мои прогулки возобновились. Я отправилась в Сен-Жермен с семьей Турцель. Г-н де Беарн озаботился устройством обеда и распорядился поставить стол на прелестной лужайке. До обеда мы гуляли в знаменитом лесу. Мы видели дворец и площадь, возвышающуюся над Парижем и его окрестностями. Я вспоминала Людовика XIII, такого слабого и прекрасного, и его слишком известного министра. В лесу я была удивлена, увидев на многих деревьях вырезанную надпись: «Да здравствует король!» Это проявление верности, написанное крупными буквами, глубоко нас заинтересовало. Ураганы пощадили эти простые документы много лучше, чем тщеславные изъявления гордости. Надписи вырезаны на буках очень высоко. Чтобы сделать их, надо было карабкаться, очень рискуя. Когда поступками руководит глубокое чувство души, они приобретают сверхчеловеческую силу, опасность теряется из виду. Потребность выразить свое чувство так же необходима, как дыхание.

Мы остались до вечера в Сен-Жермене и вернулись по прелестной дороге Сен-Клу. Я предпочитаю лес всем садам и паркам. На его нетронутости лежит печать природы и отсутствие руки человеческой. Таинственное спокойствие леса является прибежищем мысли.

Свободнее мечтается в его густой тени, и тропинки, намеченные необходимостью, напоминают нам о тернистом пути нашей жизни.

На некотором расстоянии от Парижа мы остановились в деревне, чтобы выпить сидра. Мы возвратились в Париж через Елисейские Поля. Приближение к этому огромному городу всегда производит впечатление. Достаточно покинуть его на мгновение, чтобы вновь быть пораженным его шумом и волнением.

Графиня Протасова приехала в Париж в надежде удивить жителей и доказать им, что у себя на родине она занимает выдающееся положение. Я сделала ей визит; она великолепно приняла меня, и ее расположение ко мне еще более увеличилось, когда она узнала мой образ жизни и общество, в котором я вращаюсь. Она приехала к нам и встретила некоторых моих знакомых дам и между ними г-жу Огюстину де Тур-цель, которая поразила ее своей прелестью и любезностью. На следующий день я отправилась с г-жой де Шаро за покупками. Выходя от Верпюи, торговца материями на улице де Ришелье, мы увидели на некотором расстоянии в карете г-жу Протасову. Герцогиня де Шаро попросила распорядиться подъехать к ее карете, чтобы посмотреть на нее, пока я буду разговаривать. Я сделала, как она хотела, и Протасова заметила, что кто-то сидит рядом со мной. Она спросила у меня по-русски, кто это такая. Высунув голову в окошко кареты, я шепотом назвала ей герцогиню де Шаро.

— Представьте меня, — сказала графиня.

Я повернулась к моей спутнице и сказала ей как можно серьезнее:

— Разрешите, герцогиня, представить вам графиню Протасову, статс-даму Их Императорских Величеств.

Графиня рассыпалась в комплиментах. Г-жа де Шаро отвечала с крайней предупредительностью и сделала ей несколько вопросов относительно приезда графини в Париж, что привело Протасову в восхищение и вызвало поток вежливостей и слов, который долго бы продолжался, если бы я не оборвала их, попросив позволения ехать.

— Надо сознаться, — сказала потом г-жа де Шаро, — что очень забавно представляться статс-даме посредине улицы.

Г-жа де Беарн предложила мне посетить гору Голгофу. Мы были там вместе с ее мужем и г-жой де Тарант. Это место было особенно почитаемым до революции. Благочестивые люди часто совершали паломничество в монастырь, расположенный на верху горы. По дороге встречались алтари и большие кресты, напоминающие о страдании Господа. Все было разрушено каннибалами. Было гонение на монахов, и те из них, кто не мог скрыться, были замучены. Несмотря на это, пять монахов, переодетых крестьянами, при помощи мужества и почти чудесной настойчивости сумели остаться в своем святом убежище.

Когда террор прошел, один из начальников-кровопивцев купил это место. Тогда пять отшельников получили от него позволение развести огород на склоне горы, обещая платить ему за это шестьсот франков в год. Жадность заставила его быть снисходительным к этим монахам, которые при помощи усердного труда уплачивали ему условленную сумму и, таким образом, посвящали себя своему назидательному призванию, сохраняя надежду умереть в этом месте, которое они дали клятву не покидать.

Монастырь окружен красивым лесом, пересекаемым тропинками, которые ведут к церквям. Отец Гиацинт провел меня в монастырь. Мы прошли подлинному коридору, обе стены которого покрыты фресками, изображающими страдания Иисуса Христа. Тусклый свет, падавший из окна в конце коридора, освещал нам путь. Однообразный звук шагов монаха отдавался под сводом и нарушал глубокую тишину монастыря.

Направо, внутри здания, я увидала квадратный двор, стены которого были покрыты надписями.

— Это могилы наших братьев, — сказал мне отец Гиацинт. — Под средним камнем покоятся священные останки святого — основателя монастыря.

Он рассказал мне потом, с глубоким волнением, жизнь этого основателя и дал мне его гравированный портрет.

Я видела церковь простую и тщательно убранную. Монахи проводят время в молитве и в работе на огородах. Стояла теплая пасмурная погода, без всякого ветра. С интересом я любовалась разнообразием вида, расстилавшегося у моих ног. Спокойствие монастыря и его верных обитателей навело меня на глубокие мысли о ничтожестве мира с его бесполезной суетой. Гора способствует возвышенным мыслям, как нам доказала это древность: на горе предавались размышлениям, там искали религиозных мыслей и там молились святые. На горе же свершилось чудо искупления. Человек чувствует потребность подняться над землею. Это стремление означает не гордость, движущую мир, но благородство души, которое так часто теснится и борется в нас.

Надвинулась туча, и разразилась гроза, теплый дождь лил потоком. Несмотря на это, мы спокойно спускались с горы. Воздух был так чист и напоен ароматами растений, что не хотелось уходить. Я несколько раз оборачивалась, чтобы взглянуть на гору, которая точно вырастала по мере того, как мы удалялись. Во время самого сильного ливня мы вошли в хижину и потом направились к карете, дожидавшейся нас у подножия горы. Робер рассказал мне про кладбище де-ла-Маде-лен, где погребено тело Людовика XVI, а десять месяцев спустя, после него, тело королевы. Один горожанин, живший в доме, из которого видно было кладбище, видел, как положили тела и закидали их известью. Когда эпоха Террора прошла, он купил эту землю, оградил ее стеной, заботясь о людях, убеждения которых ему были известны. Кровопийцы, чтобы довершить свою жестокость, положили головы мучеников у них между ног. Случайно оказалось, что все лица, погибшие во время свадьбы Людовика XVI, погребены у него в ногах, так же как и телохранители, убитые в Версале. В противоположном углу, где бросают нечистоты, покоится тело герцога Орлеанского (Эгалите).

Робер был» знаком с собственником земли. Он предложил мне спросить у него разрешение осмотреть кладбище. Он согласился, и мы были там с г-жой де Тарант и Полиной де Беарн. Мы вошли на небольшой двор перед домом; дочь этого верноподданного вышла встретить нас, так как ее отца не было дома. Она провела нас к ограде и отперла дверь ключом, бывшим при ней. Посредине находится виноградник, в тщательно убранном углу устроен довольно обширный газон в форме гроба, окруженный плакучими ивами, кипарисами, лилиями и розами. Г-жа де Тарант и Полина стояли, прижавшись друг к другу; бледность и выражение их лиц отражали чувство более сильное, чем скорбь. Я встала на колени на этот священный газон и собирала цветы, выросшие сами по себе. Казалось, что эти цветы говорили; мои глаза как бы стремились проникнуть в глубь земли, мои колени прижимались к ней.