Mens Rea в уголовном праве Соединенных Штатов Америки
Шрифт:
В приложении к различным ситуациям, приведённым ранее, предложенный критерий приводит к неодинаковым результатам. Так, навряд ли можно рассматривать как всецело морально невиновные действия человека, пренебрегшего правильным знанием закона, т. е. попытавшегося установить его содержание на свой риск [957] либо не адресовавшегося никоим образом к вопросу о правомерности поступка; [958] иными словами, налицо заслуживающая морального упрёка небрежность. С другой стороны, в аспекте добросовестного согласования поведения с судебным решением, законом или официальным разъяснением должностного лица, оказавшимися, соответственно, пересмотренным, неконституционным или неверным, едва ли можно говорить о необходимости морального порицания проявленной неосторожности либо небрежности (более того, проблематично даже то, имеют ли они здесь место). [959] Далее, где-то посередине в плоскости моральных оценок лежит ошибочный совет частного поверенного. Ситуация несколько иного плана позволяет говорить об упречности человека, пренебрегшего установлением стандарта требуемого от него поведения в специфической области деятельности, охватывающей относительно узкий круг индивидов [960] .
957
Ср., напр.: People v. Marrero, 69 N.Y.2d 382, 385–392 (1987) (обвиняемый, самостоятельно решивший, что закон разрешает ему ношение оружия, не вправе прибегнуть к ссылке на error juris, если такое его толкование оказалось ошибочным, хотя бы норма уголовного кодекса до того момента не получала официального прецедентного толкования и он добросовестно полагался на своё понимание последней), от-коммент. в: Kahan D.M. Op. cit. Р. 131–137; De Gregorio D. Op. cit. P. 229 et seq.
Примечательно, что в обоснование решения по данному делу Апелляционный Суд Нью-Йорка подразумеваемо заложил (помимо строго легальных) соображения исключительно утилитарного плана: «Если принять аргументацию обвиняемого (о релевантности допущенной им error juris. – Г.Е.), тогда исключение поглотило бы правило. Скорее, были бы поощрены ошибки относительно закона, чем уважение к нему и приверженность ему. Имели бы место бесчисленные защиты вследствие юридической ошибки, которые изобретались бы из добросовестной и, возможно, обоснованной, но ошибочной интерпретации уголовных статутов, многие из которых признанно комплексны», People v. Marrero, 69 N.Y.2d 382, 391–392 (1987). Тем не менее нельзя отрицать и применимости к рассматриваемой ситуации аргументации о моральной упречности действий обвиняемого: как образно выразился в своё время Оливер У. Холмс-мл. в решении по делу, факты которого с юридической точки зрения во многом аналогичны приведённому, «он (обвиняемый. – Г.Е.) не намеревался нарушить закон, а только подойти так близко, как только он мог, к линии…, но если его поведение… пересекло линию, то факт, что он желал удержаться за ней, не поможет ему. Это означает только то, что он неправильно понял право», Horning v. District of Columbia, 254 U.S. 135, 137 (1920). Contra такого тезиса в деле X. Марреро см.: De Gregorio D. Op. cit. P. 271–282.
Ср. также: Singer R.G. The Proposed Duty to Inquire as Affected by Recent Criminal Law Decisions in the United States Supreme Court // Buffalo Criminal Law Review. Buffalo (N.Y.), 2000. Vol. 3, № 2. P. 736–752.
958
Ср., напр.: State v. King, 257 N.W.2d 693, 697–698 (Minn. 1977) (en banc) (незнание обвиняемой о запрещённости владения определённым веществом не извиняет её поведение, поскольку «все члены в упорядоченном обществе презюмируются или знающими закон, или, по крайней мере, ознакомленными с теми законами, которые с вероятностью затрагивают их обычную деятельность»; «приложи обвиняемая хоть какие-нибудь усилия к установлению того, является ли её владение данным наркотиком без медицинского разрешения правомерным, она, как и любой другой член сообщества… добилась бы адекватного предупреждения»).
959
Ср., напр.: Bouie v. City of Columbia, 378 U.S. 347, 349–355 (1964) (данное Верховным Судом штата сверхрасширительное истолкование закона, явно выходящее за пределы его содержательного текстуального наполнения, не может стать основанием к осуждению обвиняемых, полагавшихся на текст закона); «Для штата преследовать кого-либо за невиновную деятельность вследствие… ошибочного совета (имеется в виду вследствие ошибочного совета ответственного должностного лица о законности поведения. – Г.Е.) сродни выливанию воды на человека и аресту его за то, что он мокрый… Очевидно, что принятием § 15.20(2) (УК Нью-Йорка, соответствующим § 2.04(3)(b) М.Р.С. – Г.Е.) легислатура стремилась предоставить основание защиты законопослушным гражданам, которые предприняли все, что можно было разумно ожидать от них, но были введены в заблуждение… (курсив мой. – Г.Е.)», People v. Studifin, 132 Mise. 2d 326, 330, 332 (N.Y. Sup. Ct. 1986); Kipp v. State, 704 A.2d 839, 1998 Del. LEXIS 29, *6–9 (Del. 1998) (молчание официальных властей штата в то время, как они были обязаны сообщить лицу о его будущих правоограничениях, что привело обвиняемого в заблуждение и повлекло последующее совершение им преступления, образует релевантную юридическую ошибку).
Ср. также: «Основание защиты (вследствие “ловушки на истопле”. – Г.Е.) наиболее глубоко коренится в моральных теориях уголовной ответственности, запрещающих констатацию виновности в случае, если штат вмешался в или подействовал на способность обвиняемого соподчиниться релевантному закону, а характер, мотивы и действия обвиняемого были желательны при данных обстоятельствах… Если правительство ошиблось, тогда правительство должно нести ответственность за такую ошибку и её бремя» (см.: Parry J.T. Op. cit. Р. 36, 39; см. также: Ibid. Р. 17–36, 66–73).
См. также: Singer R.G. The Proposed Duty to Inquire… P. 736–752; Billimack S.D. Op. cit. P. 577–578.
960
Ср., напр.: United States v. International Minerals & Chemical Corp., 402 U.S. 558, 565 (1971) (незнание закона не является основанием защиты, поскольку вероятность правового регулирования в сфере обращения опасных веществ настолько велика, что каждый, обращающийся в данной сфере, должен презюмироваться знающим законодательство).
См. также: Singer R.G. The Proposed Duty to Inquire… P. 707–711,736-752.
Таким образом, можно сказать о том, что вновь решение вопроса следует предоставить обществу, отражающему свои взгляды на морально порицаемое и непорицаемое в уголовном законе in abstracto и в реальном судебном процессе in concreto.
Более сложным видится разрешение проблемы так называемого «культурного» основания защиты (cultural defense), позволяющего смягчить или даже вообще исключить уголовную ответственность за совершение индивидом, принадлежащим к некоей национальной или религиозной подгруппе, de iure являющегося преступлением деяния, которое, вместе с тем, в его субкультуре не просто не принимается за таковое, но, более того, считается допустимым и даже иногда морально похвальным. Должны ли эти действия (если они, конечно же, совершены с добросовестным незнанием закона [961] ) подпадать в рамки релевантной юридической ошибки? Как верно отмечается в литературе, «справедливость по отношению к индивидуальному обвиняемому означает, что незнание закона должно быть основанием защиты для лиц, выросших в чужой культуре». [962] Балансирование между такой справедливостью и законностью (а в особенности принципов равенства) требует острожного подхода к ответу на поставленный вопрос, который вполне можно найти в категории индивидуальной моральной упречности.
961
Несколько иной вариант культурного основания защиты (не имеющий отношения к error juris и потому не рассматриваемый в настоящем исследовании) имеет место тогда, когда человек, преступивший известный ему уголовный закон, ссылается на некие субкультурные факторы, которые настолько сильно повлияли на его поведение, что он не мог избрать иной вариант действий, кроме как нарушить закон.
962
Note, The Cultural Defense in the Criminal Law // Harvard Law Review. Cambridge (Mass.), 1986. Vol. 99, № 6. P. 1299.
Так, в качестве примера интересно решение Верховного Суда Мэна по делу М. Каргара. [963] Столкнувшись с очевидной разностью культур, суд счёл допустимым прекращение уголовного преследования в отношении иммигранта за деяние, не образующее сексуального посягательства в афганской культуре, но являющееся таковым в соответствии с уголовным законодательством штата Мэн, поскольку, во-первых, общество не претерпело серьёзного ущерба от его действий и, во-вторых, совершены они были невиновным настроем ума. [964] Примечательно, что суд предпочёл не касаться вопроса о релевантности error juris, хотя, бесспорно, именно она имела здесь место, а применил доктрину de minimis, отчасти схожую в затронутом аспекте с понятием малозначительного деяния, используемым в отечественном уголовном праве. Тем не менее проблематика юридической ошибки незримо получила своё отражение в решении, поскольку, прогнозируя будущее, суд отметил следующее: «Поведение остаётся преступным. Каргар не аргументирует, что теперь ему должно быть дозволено практиковать то, что принято в его культуре. Вопрос заключается в том, оправдывает ли его прошлое поведение при всех данных обстоятельствах уголовное осуждение». [965] Иными словами, Верховный Суд Мэна счёл «на первый раз» юридическую ошибку релевантной; «на будущее» же – нет.
963
9ёз См.: State v. Kargar, 679 A.2d 81 (Me. 1996).
964
См.: Ibid, at p. 83–86.
965
Ibid, at р. 85 п. 5.
Заслуживает внимания также одно калифорнийское решение. [966] Китаянка X. By, узнав от отказе соблазнившего её мужчины жениться на ней, удушила своего ребёнка и неудачно пыталась покончить с собой. Осуждённая за тяжкое убийство второй степени, на апелляции она утверждала, что суд первой инстанции неправомерно отказался дать присяжным инструкцию о нравах и обычаях Китая. Согласно последним, в частности, незамужняя женщина, родившая ребёнка, навлекает несмываемый позор на себя лично, отпрыска и свою семью в целом, так что единственным выходом для матери в такой ситуации является самоубийство вместе с ребёнком с тем, чтобы заботиться о нём в загробном мире и избавить его там от прижизненного бесчестья. Апелляционный Суд штата Калифорния согласился с её доводом и отменил осуждение вследствие неправильного инструктирования присяжных; [967] в итоге при новом рассмотрении дела X. By была признана виновной только в простом убийстве.
966
См.: People v. Wu, 286 Cal. Rptr. 868 (Ct. App. 1991).
967
См.: Ibid, at p. 887. При этом Верховный Суд Калифорнии, отказываясь пересмотреть решение апелляционной инстанции, запретил его публикацию в официальном сборнике решений судов штата (см.: ibid, at р. 868 п. *).
Конечно же, применение культурного основания защиты не обязательно должно означать полного оправдания обвиняемого; не исключены и варианты осуждения за меньшее преступление, чем то имело бы место в иной ситуации, или просто назначения наказания с учётом культурных факторов, повлиявших на поведение человека. Принципиально здесь лишь то, что в условиях поликультурности современного американского общества данную проблему недопустимо игнорировать [968] .
Подводя итог рассмотрению проблемы error juris, можно констатировать, что в развитии данного института рельефно отразилась история теории mens rea.
968
См. подр.: Wanderer N.A., Connors C.R. Culture and Crime: Kargar and the Existing Framework for a Cultural Defense // Buffalo Law Review. Buffalo (N.Y.), 1999. Vol. 47, A/p 2. P. 829 et seq.– , Fischer M. Note, The Human Rights Implications of a «Cultural Defense» 11 Southern California Interdisciplinary Law Journal. Los Angeles (Cal.), 1998. Vol. 6, № 3. P. 663 et seq.; Kim N.S. The Cultural Defense and the Problem of Cultural Preemption: A Framework for Analysis // New Mexico Law Review. Albuquerque (N.M.), 1997. Vol. 27, № 1. P. 101 et seq.; Note, The Cultural Defense… P. 1298–1304, 1308–1311.
В период господства концепции mens mala вопрос о релевантности юридической ошибки не мог возникнуть: уголовное право, охватывавшее в абсолютном, подавляющем большинстве своих норм (более того, трудно сказать, были ли иные по характеру нормы) очевидно морально порицаемые, угрожавшие наличным ценностям социума поступки, создавало твёрдую и рациональную базу для признания любого преступного деяния совершённым с осознанием его моральной упречности. Иными словами, объективные этические ценности, известные любому здравомыслящему человеку, лежали в фундаменте всего здания уголовного законодательства, образовывая посредством презумпции его всеобщего знания основу к констатации исходной и неопровержимой в плане error juris моральной порицаемости настроя ума человека.
С постепенным развитием общества, расширением сферы уголовной наказуемости и сопряжённым с последним явлением очевидным усложнением в понимании и истолковании грани между преступным и непреступным тезис о нерелевантности error juris пришёл в противоречие с исходной идеей наказания как стигмата морального осуждения, налагаемого социумом за морально порицаемое отклонение от установленных им стандартов поведения. Источником этого противоречия стало отсутствие в конкретных ситуациях, связанных с действиями лица в сфере, явно морально нейтральной вне аспекта её уголовной противоправности, где в опасность социальные ценности ставятся лишь in abstracto, единственно возможного базиса морального порицания: знаемого нарушения известного человеку легального запрета. Сохранение и применение в таких условиях «всегда суровой, но необходимой максимы ignorantia legis neminem excusat» [969] во всей её абсолютности неизбежно привело бы к утрате уголовным наказанием его социальной, моральной основы. Единственным выходом могло стать и в реальности стало допущение, исходя из общей теории mens rea, релевантности error juris, изначально ограниченное моральной природой преступаемых лицом стандартов поведения, особенностями ситуации, в которой оно оказалось, и его личными характеристиками.
969
Pisarv. State, 56 Neb. (3 °Carripb.) 455, 458 (1898).
С позиций общей теории mens rea, с позиций социальной и философско-правовой основы уголовного права такой подход к проблеме релевантности юридической ошибки нельзя не приветствовать.
2. Тяжкое убийство по правилу о фелонии
В преломлении общей теории mens rea рассмотрим теперь бесспорно самый сложный и доктринально спорный из избранных для изучения институтов американского уголовного права– тяжкое убийство по правилу о фелонии.
Для этого вначале коснёмся его формально-юридического развития после появления М.Р.С.
Компромиссная позиция, занятая составителями М.Р.С. в данном вопросе, оказала среди всех материально-правовых положений кодекса едва ли не наименьшее влияние на уголовное законодательство штатов, поскольку всего лишь один, Нью-Гэмпшир, воспринял презумпционную трактовку тяжкого убийства по правилу о фелонии. [970] Объяснение этому можно найти в правовых последствиях возможного заимствования § 210.2(l)(b) М.Р.С., сводящихся de facto к отмене исследуемой доктрины, поскольку, будучи введено в рамки допустимого вывода, тяжкое убийство по правилу о фелонии тем самым практически приравнивается к иным разновидностям тяжкого убийства, в которых mens rea относительно причинения смерти также рассматривается судебной практикой как могущая быть установленной из объективных обстоятельств содеянного (например, из намеренного использования смертоносного оружия) в правовой форме допустимого вывода. Иными словами, законодательство большинства штатов просто не последовало линии М.Р.С. и стоявшей за ним теоретической мысли на отмену тяжкого убийства по правилу о фелонии.
970
Согласно законодательству штата, тяжкое убийство может образовать одну из трёх категорий: либо тяжкое убийство, за совершение которого может быть назначена смертная казнь (§ 630:1 УК Нью-Гэмпшира), либо тяжкое убийство первой степени (§ 630:1-а УК Нью-Гэмпшира), либо тяжкое убийство второй степени (§ 630:1 —b УК Нью-Гэмпшира).
Причинение смерти в ходе совершения фелонии образует тяжкое убийство второй степени и определяется в § 630:1 —b(l) УК Нью-Гэмпшира следующим образом: «Лицо виновно в тяжком убийстве второй степени, если:… (Ь) оно причиняет такую смерть (другому человеку. – Г.Е.) неосторожно при обстоятельствах, свидетельствующих об исключительном безразличии к ценности человеческой жизни. Такая неосторожность и безразличие презюмируются, если действующий причиняет смерть посредством использования смертоносного оружия при совершении или покушении на совершение, или непосредственном бегстве после совершения или покушения на совершение любой фелонии класса А».
Что до легального характера презумпции, то норма, установленная в § 626:7(11) УК Нью-Гэмпшира, дословно повторяет § 1.12(5) М.Р.С. и означает скорее допустимый вывод, чем обязательную опровержимую презумпцию.
На настоящий момент лишь пять штатов отказались от рассматриваемой разновидности тяжкого убийства.
Гавайи и Кентукки сделали это посредством закона, объединив любое причинение смерти другому человеку с предписанной mens rea в единое понятие тяжкого убийства вне зависимости от того, была ли причинена смерть в ходе совершения фелонии либо же нет. [971]
В 1980 г. Верховный Суд Мичигана, установив, что по своей природе норма общего права о тяжком убийстве по правилу о фелонии несовместима с «основной предпосылкой индивидуальной моральной виновности, на которой основывается… уголовное право», [972] дал новую интерпретацию тексту уголовного кодекса штата, [973] сочтя необходимым возложить на обвинение, добивающееся осуждения за тяжкое убийство, обязанность доказать вне разумных сомнений в дополнение к объективным составляющим содеянного также злое предумышление, т. е. «намерение убить, намерение причинить тяжкий телесный вред или необдуманное и преднамеренное игнорирование вероятности того, что естественным стремлением поведения обвиняемого явится причинение смерти или тяжкого телесного вреда». [974] При этом суд специально подчеркнул, что «факты и обстоятельства, сопряжённые с учинением фелонии, могут доказывать» злое предумышление, а «присяжные могут обоснованно устанавливать злой умысел из доказанности намеренного приведения обвиняемым в действие сил, могущих причинить смерть или тяжкий телесный вред», хотя и «не могут установить злой умысел из одного намерения учинить базисную фелонию». [975]
971
См. §§ 707–701,707-701.5 УК Гавайев, § 507.020 УК Кентукки.
972
People V. Aaron, 409 Mich. 672, 733 (1980).
973
§ 750.316(1)(b) УК Мичигана предусматривает, что тяжким убийством первой степени является «тяжкое убийство, совершённое при совершении или покушении на совершение поджога, преступного сексуального поведения первой, второй или третьей степени, дурного обращения с ребёнком, серьёзного преступления с контролируемыми веществами, грабежа, угона автомобиля, взлома и вторжения в жилое помещение, вторжения в дом первой или второй степени, хищения любого вида, вымогательства или похищения человека».
974
People V. Aaron, 409 Mich. 672, 728 (1980).
975
Ibid, at p. 729–730.
Этому примеру последовал в 1983 г. Вермонт, взяв в качестве «путеводной звезды» рассмотренное решение Верховного Суда Мичигана. [976] Анализируя дефиницию тяжкого убийства в уголовном кодексе штата, [977] Верховный Суд Вермонта пришёл к выводу, что «легислатура Вермонта не просто кодифицировала норму общего права о тяжком убийстве по правилу о фелонии», но в дополнение «также ограничила норму не просто убийствами, а тяжкими убийствами, совершёнными в ходе учинения или покушения на учинение одной из… фелоний…». [978] Таким образом, заключил суд, закон, указывающий именно на тяжкое убийство в ходе учинения фелонии, с необходимостью предполагает, что «прежде чем норма о тяжком убийстве по правилу о фелонии станет применима к убийству, обвинение должно доказать убийство, совершённое со злым умыслом; норма не применима, если убийство было учинено случайно или ненамеренно». [979] Определив злой умысел как «намерение убить, намерение причинить тяжкий телесный вред или необдуманное игнорирование вероятности того, что чьё-либо поведение может естественно причинить смерть или тяжкий телесный вред», суд специально подчеркнул, что «присяжные не могут установить злой умысел просто из намерения совершить базисную фелонию». [980] Вместе с тем, как и в рассмотренном ранее мичиганском решении, Верховный Суд Вермонта также придал определённое доказательственное значение факту причинения смерти при содеянии фелонии: «Для установления злого умысла присяжные могут принять во внимание природу фелонии, а также факты и обстоятельства, окружавшие убийство и совершение фелонии. Злой умысел может быть выявлен доказательствами того, что обвиняемый намеренно привёл в действие цепь событий, с вероятностью влекущих смерть или тяжкий телесный вред, либо действовал с исключительным безразличием к ценности человеческой жизни». [981]
976
До того судебная практика Вермонта придерживалась применительно к тяжкому убийству по правилу о фелонии доктрины конструктивного злого умысла, считая, что «норма о тяжком убийстве по правилу о фелонии действует как неопровержимая презумпция, автоматически вменяющая необходимые элементы тяжкого убийства первой степени (т. е. злое предумышление. – Г.Е.)», State v. Battick, 133 Vt. 558, 561 (1975).
Cp. также с классическим формулированием доктрины конструктивного тяжкого убийства следующий пассаж: «По общему праву, если обвиняемый стреляет в птиц своего соседа и случайно убивает собственника, он виновен в тяжком убийстве, хотя бы он и намеревался совершить не тяжкое убийство, а хищение», State v. Tatro, 50 Vt. (6 Rowell) 483, 492–493 (1878).
977
§ 2301 УК Вермонта предусматривает следующее: «Тяжкое убийство, совершённое посредством отравления, или из засады, или посредством преднамеренного, обдуманного и заранее обдуманного убийства, или совершённое при учинении или покушении на учинение поджога, сексуального нападения, отягчённого сексуального нападения, грабежа либо бёрглэри, должно считаться тяжким убийством первой степени. Любые другие разновидности тяжкого убийства должны считаться тяжким убийством второй степени».
978
State V. Doucette, 143 Vt. 573, 581 (1983).
979
Ibid, at р. 582.
980
Ibid.
981
Ibid.