Чтение онлайн

Ну вот. Каждый из капитанов должен был набрать себе команду. Великорожин человека, Зося — человека, и так, пока всех не разберут. Ну, а сразу пошла к Зосе, потому что раньше она всегда меня брала первую, хоть я и очень плохо играю. Я к ней подошла, а она меня как пихнет и говорит:

— Ты чего это поперед батьки в пекло лезешь?

Я чуть не упала, так она меня толкнула. Ну, я отошла. В общем-то, конечно, я не приобретение для команды, могу и подождать.

В итоге остались мы вдвоем с Ромкой Хейфецем. Великорожин ткнул в Ромку, а Зося сказала:

— Эй ты, давай уж, так и быть, ко мне.

Это она мне так!

Я ещё не сообразила толком, что произошло, а в зале уже наступила тишина, как будто это все, сговорившись, сделали пакость, а теперь ждут исхода.

Я повернулась и пошла к раздевалке.

— Сухова! Приказываю вернуться! — крикнула Гущина. Я и ухом не повела. Тогда кто-то кинулся за мной и подставил ножку. Я упала и ободрала коленку. Ко мне подскочили Колька Смотряев и Нинка Дерябкина, схватили за руки и поволокли обратно. Я отбивалась ногами и ударила Кольку, кажется, очень сильно. Он заорал как резаный.

— Она еще дерется, — крикнула Гущина и тоже побежала ко мне.

Потом началась общая свалка. Я не могу сказать, чтоб это было больно, но я ревела как сумасшедшая. Они щипали меня и тащили в зал. Ромка и Милка кидались на них, но их тоже стали щипать. Ведь нас было всего трое!

Ромке досталось больше всех. Его бы вообще пришибли, если бы не ввалился физрук.

— Смирна-а! — заорал он. — Что тут происходит?

— Она хотела сбежать с урока, — сказала Гущина и показала на меня.

— Как твоя фамилия? — спросил физрук.

— Сухова, — закричали все.

— Лариса! Поставь ей двойку и пусть убирается вон! — сказал физрук и ушел.

Я пошла в раздевалку, еле натянула на ноги чулки, до того больно коленкам.

Вот и вся история. Сейчас мне не больно и почти не обидно. Но что делать? За что мне такое?

Хорошо, что Кашин болеет и его нет в школе, а то красиво было бы, если б это случилось при нем. А может быть, это произошло потому, что его не было?

Не знаю я. Мне плохо. Плохо — и все. И все.

В школе все как ни в чем не бывало. Только Зося подошла и стала соболезновать, какие все гады, но я послала ее к черту. Тогда она прицепилась к Гущиной и все перемены шушукалась с ней. Зося ведь теперь выбивается в отличницы! Ах, да зачем я это пишу? Наверное, опять для того, чтоб отделаться от них поскорей и не описывать с бухты-барахты того, что было потом. Сегодня.

Да. ЭТО было сегодня. Да, именно сегодня. Шестого мая!.. После уроков я зашла к Кашину. Он лежал в постели, и я очень испугалась, что ему плохо, но он сказал, что ему просто неохота было идти в школу и он настукал градусник. Потом… Я все помню как во сне. Мы с ним почему-то поспорили, кто ставил «Ревизора» — Мейерхольд или Вахтангов. Самое смешное, что я не помню, что говорил он, и что говорила я. Поспорили на… поцелуй. Если я проиграю, то я его поцелую, а если он — то он. Мы стали думать, как же узнать, кто поставил. Кашин вскочил с постели и стал искать всякие книги. Но книг он не нашел. Тогда он сказал, что раз этого нельзя выяснить, то мы оба наполовину проиграли, наполовину выиграли, а значит, мы просто должны поцеловаться, оба сразу. Мне было очень страшно, дико страшно. Я и сама не знаю, почему это, но я согласилась. И мы поцеловались! Странно, совсем не стало стыдно, и даже сознания никто из нас не потерял, как я думала раньше. Потом мы поцеловались ещё. И еще. И еще.

Кашин обнял меня и сказал, что любит каждую мою клеточку. И ещё что-то он говорил, но я не помню. И я что-то говорила, и мы обнимались. Просто тихо сидеть обнявшись гораздо лучше, чем целоваться. Это у меня просто не получается — задыхаюсь, и все! Много мы чего говорили, много чего выяснили. Я ушла домой только в шесть, когда пришли его родители. А в десять он прибежал ко мне без пальто и сказал, что тихонько сбежал из дому, чтобы еще раз поцеловать меня. Поцеловал и убежал. Странно, я так ничего и не помню из того, что мы говорили!

Кашин — мой! Мой Кашин!

Кто бы знал, как не хочется описывать сегодняшний день! Кто бы знал, как несправедливо и страшно всё на свете. Как я одинока и несчастна!

Началось с того, что Крючок велела остаться после уроков. Классное собрание! Я должна была после уроков сразу бежать к Алешке. Я подошла к Крючку и стала ей врать, что мне надо в ателье к портнихе. И почему я не выдумала ничего другого! Она сразу сказала, что портниха — это пустяки, тем более что сегодня на отряде будут разбирать поведение класса. Собрание началось обычно. Опять Гущина докладывала, как здорово она работала, опять Смотряев говорил свои вечные глупости о спорте, все было как всегда. Выбрали председателя собрания. Опять Гущину. Перешли ко второму вопросу. Вторым вопросом была я. Мое поведение. Вот уж не ожидала. Меня заставили выйти к доске.

— Вот ты хочешь в комсомол, — сказал Великорожин, — а почему тогда врёшь?

Он спросил это с елейной улыбкой, как будто он меня прямо обожает. Я хотела сказать, что сам он врет больше меня, но промолчала и отвернулась.

— Что она соврала? — крикнул Ромка Хейфец.

— Слово предоставляется Щукловой, — торжественно сказала Гущина.

Что там Зосе еще от меня надо? Мне стало интересно, как будто это не меня разбирали, а кого-то совсем другого. Я все еще не понимала, почему я должна стоять среди класса и выслушивать какую-то дичь.

У Крючка тоже было какое-то изумленное лицо. Мне кажется, она жалела, что оставила меня на это собрание.

Зося поднялась и, не глядя на меня, пробубнила:

— Она говорит, что она незаконная внучка Пушкина.

В классе не было никакой особенной реакции — видно, этот вопрос уже обсуждался до собрания.

Только Крючок, для которой это было новостью, вдруг тоненько, как девчонка, рассмеялась, зашлась просто.

— Ничего смешного, — пробубнила Гущина, — и физкультуру ещё сорвала…

Я понимала, что мне должно быть стыдно, но почему-то никак не могла настроиться на серьезный лад, потому что Крючок меня рассмешила.

Тут дверь открылась, и вошел Семен. Спросил, что у нас происходит. Крючок сказала, что собрание.

— Вот это-то мне и надо, — сказал Семен и сел на заднюю парту.

— Так зачем ты соврала? — крикнул Великорожин.

— Для выгоды, — сказала я.

Ну что я еще могла сказать, если человек задает дурацкие вопросы. И потом, я ничего не утверждала, просто посмеялась над Зосей, а она поверила.

— Ну вот, — завела Гущина, — только и знает, что презирать коллектив и оскорблять товарищей. Пусть Зося Щуклова скажет, как она ее назвала на физкультуре.

Зося опять поднялась и так же, не глядя на меня, сказала:

— Она меня назвала… мне стыдно сказать… она назвала меня свиньей.

Все загудели, завозмущались. А то сами не называли ее еще похуже.

— Но надо же выяснить, за что она так назвала, — сказала Крючок.

— Анна Сергеевна, это все должен решать коллектив, а не вы.