Чтение онлайн

— Мадама, — кричит один из них, неся ее за мной на вытянутых руках. — У вас упал.

На вокзале, набитом торгующей шпаной и пейзанами с барашками на поводочке, мы находим компанию своих иностранцев. Они взволнованы — полпятого, а Энхе нет. Полпятого, пять, полшестого, шесть... В начале седьмого она появляется со своей круглой улыбкой.

— Энхе, мы опоздали на поезд!

— Нет. Еще китайский не прошел. У нас если китайский не прошел, поезда вообще не ходят.

— Почему?

— Так...

— Но ведь есть расписание поездов.

— Есть. Но пока китайский не прошел, никакие поезда не пускают.

— А почему ты нам сказала прийти к четырем часам?

— Четыре, пять, шесть... — говорит Энхе, как считалку, и улыбается. Время для монгола такая же романтическая субстанция, как и любовь.

Около нашего багажа начинает крутиться стая грязных монгольских детей. Мы гоняем их, они вспархивают, как стайка птичек, и через минуту снова прилипают к нашему скарбу.

— Бедные монгольские дети, они так плохо живут. Этой стране необходимы основы вольсдорфской педагогики, — говорит пожилая норвежская учительница.

— Основная задача этих детей — стянуть ваш кошелек, — объясняет Лена.

— Мой кошелек? — Норвежка надевает очки и бросается на детей с таким ором, что больше ни один из них не рискует подойти к компании.

— Вольсдорфская педагогика, — хихикаем мы по-русски.

— Я старый военный, — скажет потом на ухо мне ее супруг — Но главный военный в нашей семье — моя жена.

Наконец прибывает поезд. О, что это за поезд! Сохранившиеся в окнах обломки стекол черны, как монгольская ночь. Воды нет как класса. В проводницком купе живет и ездит монгольская семья: мама, папа, двое детей. Продолжение рода заселяет коридорное пространство, в котором сосредоточены ковры, бараны, кормилицы грудью с младенцами, дерущиеся на тюках пьяные, заторможенные сельские старики в национальных халатах.

— Мы, партия «зеленых», очень любим русских, — говорит Энхе. — Русские — первые люди в Монголии. Вся моя семья обслуживает туризм, все мои родственники живут в Эрденете, поэтому мы едем в Эрденет.

— А что в Эрденете интересного?

— Ничего. Там живет вся моя семья, родители, братья, сестры... Еще там есть большой комбинат, его построили русские.

— Если партия «зеленых» так любит русских, почему Туя выкинула нас из своего автобуса?

Туя повезла Хефнера. Хефнер — это богатая немецкая партия «зеленых». Туя будет просить у него денег для нашей партии.

— А при чем тут мы?

— А вдруг вы тоже «зеленые» и тоже будете просить у Хефнера денег!

Ночью мы околеваем от холода. Одеял нет. Вместо белья выдается два серо-сизых прямоугольника, простреленных насквозь, немотивированных размеров: уже не полотенце, но еще не простыня. Мрачного вида монголы с очертаниями пистолетов в пиджачных карманах тусуются в тамбуре и бродят по крыше вагона. Выходить из купе боязно.

Дождливый утренний Эрденет с блочным хрущевским лицом и молодые парни, бросающиеся к нашим вещам на платформе.

— Не бойтесь, это мои родственники, в провинции никто не ворует, здесь совсем другие люди, — говорит Энхе. Действительно, лица другие: доверчивые, спокойные.

Кроме меня, Лены и Миши, в компании восемь человек: пожилая норвежская пара, роскошная голландка Елена с дочкой Науми, красавчики Елле и Денси, тоже из Амстердама, бестолковая Анита и шустрый англичанин из Страсбурга Ричард. Мы обрастаем как снежный ком родственниками Энхе, сначала они влезают в наш автобус, потом к автобусу присоединяется грузовик с блеющим барашком.

— Энхе, зачем в кузове барашек?

— Зачем-зачем? Кушать! — отвечает «зеленая» Энхе, плотоядно сверкнув очами.

Часов шесть мы кружим по горам, пока наконец не попадаем в огромную изумительно зеленую долину и не вытряхиваемся из автобуса. Бойкие родственники ставят огромную военную палатку для нас и крошечную для себя.

— Как вы уместитесь в такой палатке?

— Так теплее.

Темнота из-за гор обрушивается мгновенно. Шелестит ледяная речка; стучат копытами лошади, оседланные монгольскими детьми возле юрты на краю горизонта, и этот цок и щелк множится спящей долиной, как стереоколонкой. Трещит, как едущий танк, мини-электростанция возле палатки, кормящая тусклый фонарь под потолком. Мы распаковываемся на ночлег и с интересом обнаруживаем, что только у нас, русских, нет ни спальных мешков, ни теплых вещей. А климат, извините, резкоконтинентальный: днем — плюс тридцать, ночью — пар изо рта.

— Это непонятно, — говорит голубоглазый режиссер Елле. — Перед караваном каждому дали подробную инструкцию, — и он достает огромный, шикарно изданный талмуд, в котором с немецкой обстоятельностью и с картинками изложены особенности всего путешествия и список необходимых вещей. Ну, спасибо, Урсик! Ну, позаботился! Ну, отплатил за нашу почти бесплатную работу! Неужели нельзя было в Москве сказать ровно одну фразу: спать будете на голой земле!

— Это ничего, — воркует Энхе, — монгола всегда спит на земле и потому никогда не болеет.

— Но мы не монгола! — вежливо напоминаем мы, в ответ на что Энхе разводит руками.

Мы ложимся, напялив на себя все содержимое чемоданов. Слава богу, Лена и Миша купили в Улан-Баторе пуховики, а я — кожаное пальто. Все это надевается сверху, голова заматывается полотенцами, и все равно утром ощущение, что тебя достали из морозилки. Вдребезги простуженные, мы лежим весь день на солнышке с целью обогреться, пока иностранцы уезжают осматривать промышленный комбинат в городе: «О, это есть интересно!» Они возвращаются с кислым видом от этого зрелища, сияет только Энхе. Она привезла ворох новеньких детских одеял. Теперь есть на чем спать и чем прикрываться.

— Энхе, почему одеяла такие маленькие?

— Моя сестра работает в детский сада, — гордо сообщает Энхе.

Идиллия. У костра пожилая монголка варит антисанитарный суп из только что блеявшего барана, Ричард фальшиво играет на трубе, Анита разыскивает что-то в очередной раз потерянное, Науми и Денси неподалеку от палатки занимаются любовью, Елена и Елле философствуют о мировом кинематографе, пожилая норвежка добросовестно описывает промышленный комбинат в путевом дневнике, ее муж беззастенчиво клеит монгольскую повариху, а мы сидим и радуемся детским одеялам. Надо сказать, что общаемся мы своеобразно: монголы понемногу говорят по-русски, Миша по-английски, я по-немецки, Лена по-английски и французски, а западники — на всех языках, кроме русского и монгольского. По сути дела, мы работаем лингвистическим мостом между монголами и «фричиками». Хорошо бы им тут было, если б Туя не выкинула нас из автобуса.

Прошлую ночь Ричард и Анита, влекомые теплом и экзотикой, ночевали в монгольской юрте на краю горизонта.

— Там очень тепло, но очень плохо пахнет, — сообщают они. Вечером на веселой маленькой лошадке приезжает парень из той юрты с головой, круглой, как глобус, и воплем:

— Пиленка! Пиленка!

Через час расспросов и логических построений в языковых джунглях выясняется, что Анита фотографировала его, что его никогда в жизни никто не фотографировал и он приехал за фотографиями, чтоб она достала из фотоаппарата пленку, которую он представляет как свернутый внутри рулончик фотографий, и отрезала ему ножом его кусок. Все терпеливые уверения в том, что пленку надо проявлять, кажутся ему обманом сговорившихся белых против аборигена.