Чтение онлайн

— Кожедуб? — удивилась она.

— Вот он Кожедуб? — показал на Саню пальцем, таким же крючковатым, как и его нос, Мельцер.

— Второй.

Врать Ленка не умела, но первокурсникам это простительно.

— И он из нашей группы? — уточнил Беньямин Айзикович.

— Да.

— Заходите, — пригласил меня в аудиторию учитель.

Но мы с Саней, толкая друг друга, постыдно бежали.

На всех последующих занятиях по латыни я забивался в самый дальний угол аудитории, но Беньямин Айзикович уже запомнил меня. К доске не вызывал, однако всякий раз удовлетворенно кивал, обнаружив меня в задних рядах. Роль кота, скрадывающего мышь, нравилась ему ничуть не меньше, чем охотящегося за салом.

В первый раз на зачете он меня даже не стал спрашивать.

— Идите готовьтесь, — небрежно махнул он рукой. — Латынь надо не прогуливать, а учить!

Во второй раз он недолго послушал меня, склонив голову набок.

— Нет, это еще не настоящая латынь, — сказал Мельцер. — Произношение не то.

У самого Беньямина Айзиковича произношение было как у обычного местечкового еврея: «цивилизацья», «канализацья». А может, здесь сказывалось влияние польского языка, Мельцер его тоже знал.

В третий раз я сдавал вместе со всеми двоечниками курса, которых набралось около десятка. Зачет получили все, кроме меня.

— Приходите тридцать первого на юридический факультет, — сказал Беньямин Айзикович. — Знаете, где юрфак?

— Знаю, — сказал я.

В спортзале юридического факультета я занимался в секции вольной борьбы, но говорить об этом Мельцеру отчего-то не стал. Я догадывался, что латынь и вольная борьба плохо сочетаются.

— Юристы там будут сдавать римское право, — кивнул Мельцер.

— Тоже двоечники? — догадался я.

— Конечно, — вскинул на лысину мохнатые брови Беньямин Айзикович. — Постараюсь до двенадцати всех отпустить.

Это был мой первый экзамен вечером тридцать первого декабря. Сам Беньямин Айзикович этот день праздничным, видимо, не считал.

«Заочники», — подумал я, оглядывая товарищей по несчастью.

Все они были старые, лысые и пузатые. По привычке я устроился в заднем ряду аудитории.

Беньямин Айзикович начал с юристов, которые не знали не только римского права, но и русского языка. Они стояли перед ним как соляные столбы с вытаращенными глазами.

— Приеду домой и сразу подам рапорт на увольнение, — прошептал студент, сидевший рядом со мной.

— Милиционер? — спросил я.

— Замначальника райотдела.

У него отвисли брюхо и челюсть, а глазки округлились до размеров пуговицы на пиджаке. Я не удивился бы, если бы под пиджаком у него обнаружилась кобура с пистолетом, но здесь ему не помог бы и пистолет.

«Впрочем, можно застрелиться», — цинично подумал я.

— Ладно, — поднялся со своего места Беньямин Айзикович, — юристы римского права не знают. Прискорбно, но это факт. Теперь давайте послушаем, как знают латынь студенты-филологи.

Соляные столбы в аудитории мгновенно превратились в шаловливых отроков. Мой сосед достал из кармана носовой платок, вытер им багровое лицо и громко высморкался. Об увольнении из органов, похоже, он уже не помышлял.

Тяжело вздохнув, я повлекся к ритору. Он походил на изголодавшегося грифа-стервятника, которому не терпится вскочить на жертву, пробить мощным клювом чрево и потянуть из него кишку.

Латынь у меня отскакивала от зубов. Я склонял, спрягал и сыпал афоризмами: «Доколе же ты будешь, Катилина…»

Юристы хохотали как припадочные. Вероятно, я им казался кем-то вроде Карцева, выступавшего в университете на прошлой неделе. «Ты не кассир, Сидоров, ты убийца!»

Не смеялся один Беньямин Айзикович, и это сильно беспокоило.

— Стоп! — наконец поднял он руку. — Несите зачетки. Всем по тройке.

— А мне? — Голос у меня внезапно сел.

— Зачет в ведомость я вам поставил еще на прошлой неделе, — удивленно посмотрел на меня Мельцер. — Надо было спросить в деканате. Давайте зачетку.

Только теперь я узнал истинную цену издевательствам.

Беньямин Айзикович расписался в зачетке и протянул ее мне.

— Начало одиннадцатого, — сказал он. — Может быть, еще успеете к столу. Вы хорошо бегаете?

С этого дня я стал любимым учеником Беньямина Айзиковича. При встрече он хватал меня цепкими пальцами за рукав пиджака и не отпускал, пока я не отчитывался об успехах, включая спортивные.

— Очень хороший мальчик, — говорил он окружающим. — А как знает латынь! Приходите ко мне домой, я вам покажу манускрипт, который еще никому не показывал. Знаете, о чем он?

— О пользе образования, — кивал я.

— Вот! — поднимал вверх указательный палец Беньямин Айзикович. — Даже современного студента можно научить латыни.

Гайворон не знал ни самой латыни, ни того, как я ее сдавал.

— А еще католик, — сказал я.

— Говорят, нам дадут ксендза, который будет служить на белорусском, — снова стал смотреть поверх моей головы Алесь. — В православии таких попов нет.

— А нам и не надо, — хмыкнул я. — Сегодня иду на банкет по случаю Дня славянской письменности.

Это был сильный удар по конфессиональным убеждениям Гайворона. Как бы торжественно ни звучали мессы в костеле, им все-таки было далеко до православных треб. Я уж не говорю о банкетах.

— Где накрывают? — спросил Алесь.

— В «Юбилейке», — сказал я.

Это была наша любимая гостиница. Студентами мы с Алесем жили в общежитии на Парковой и частенько заглядывали в интуристовскую гостиницу «Юбилейная». В баре на втором этаже там было полно валютных проституток, но нам это не мешало. У Алеся среди них были даже подружки, чему я, признаться, тогда завидовал.

И вот я иду на банкет в «Юбилейную», а Гайворон, вероятно, к ксендзам.

— Quod licet Jovi non licet bovi[2], — сказал я.

— Чего? — покосился на меня Алесь.

Он всегда подозревал меня в гордыни, и небезосновательно.

— Да так, — сказал я. — Выучишь латынь — узнаешь.

7

День славянской письменности отмечался в Минске с размахом. Гостей из всех славянских стран возили по памятным местам, их благословлял в кафедральном соборе митрополит Филарет, в последний день празднования в банкетном зале «Юбилейной» были щедро накрыты столы, и все это говорило лишь о том, что не все ладно в Датском королевстве.