Чтение онлайн

– Ну, там же написано было, вы что, не прочитали, от кого?

Тетя и дядя дружно покачали головой:

– Какой-то Пономарев или Пименов, не из наших, точно.

– А город – Санкт-Петербург, это было крупным, а улицу я не успел прочитать, – Дядя Сеня с укоризной взглянул на жену.

– Наливай дядя Сеня. – Я положила перед собой тетрадь. – Давно хотела записать свою родословную. Как дедушку звали, прадедушку, откуда родом.

– Деда твоего Иваном звали, а прадеда – Прохор. Была у нас фотка, да ушла, а то бы показал.

– В посылочке и фотография была, – я сунула дяде картонку.

– Мать-перемать! – хлопнул по столу ладошкой дядя Сеня. – Как ушла, так и пришла. Та самая фотка, которую Танька поперла. Вот пятнышко знакомое, и краешек надорван вот туточки. – дядюшка нежно потер пальцем уголок фотографии. – Делаю выводы, что она до сих пор жива-здорова и проживает в Питере. Раз прислала тебе посылочку, получается, что она про нас знает, а вот мы про нее – нет. Этот вот, с бородой, дедушка мой Прохор, тетка – это бабуся Серафима, на руках у ней – твой дедуля Иван. Под рукой у Прохора – маменька моя Катерина. А вторая девица, стало быть, Анька.

– Ишь ты, – умилилась тетка. – У своего заводика снялись.

– Да, – вздохнул дядя Сеня, – хорошие были люди. Взять прадеда нашего, Прохора, ух, деляга был, купчина, разворот имел, будь здоров. Лесопилкой владел, а перед революцией завод кирпичный поставил.

– Не в тебя пошел, – съязвила тетя Зина, макая в соль маринованный огурец.

– Куда тычешь, дура, – схватил ее за локоть дядя. – Беда, с вами, с бабами, великие мастера добро на говно переводить. Если б меня дедка воспитывал, я б, может, в графья пробился. А так, мать одна растила. Что с нее, с бабы, взять?

– А наследственность? – не унималась тетя. – Хотя, ты, скорее всего, в отца пошел, в пастуха местного.

– Почему это в пастуха? – оскорбился дядя Семен. – Мать как-то проговорилась, что отцом моим был комиссар из Питера.

– Ага, комиссар, – разошлась тетка. Коньяк явно пошел ей на пользу. Она разрумянилась и молодела на глазах. – Хвосты коровам комиссарил.

– Это у тебя во рту не язык, а хвост бычий. Метешь им, сама не зная что, – обиделся дядя. – Матке моей, вы все, – он ткнул в меня пальцем, – должны в ножки поклониться. Как наехала в тридцать третьем году комиссия в Вереево, наше семейство разъяснять, пропали бы, кабы не маманя. Дед-то богатеем был, могли нас всех по этапу отправить. Маменька-то с комиссаром заседание провела, внеплановое, на сеновале. Так и отбоярилась от ареста, и Ивана с Ольгой спасла. Дед-то твой токо-токо поженился с ней. А матка с того сеновала понесла. Да, а комиссар этот, засранец, батя мой, строго ей наказал, чтоб не трепалась. Она и молчала. Комиссар потом убыл в Москву на руководящий пост, а в войну его убили.

– Погоди, – нахмурилась тетя Зина. – Чего, брешешь-то? Ивашку, ведь, в тридцать седьмом забрали.

– Забрали, – вздохнул дядя Сеня, нащупывая свою стопку. – Из наших же, деревенских, какая-то сука донос накатала. Чего же тут поделаешь? Разобрались же, вернули назад Ивана, в 1939, перед войной. Всего два года отсидел-то, радоваться должен.

– Так он и радовался, – буркнула тетя Зина, разливая по рюмкам ароматную жидкость. Коньяк красиво золотился в свете лампы. – Кашлял кровью и радовался. Застудил, должно быть, легкие на лесоповале.

– А вы, дядя Сеня, своего дедушку видели?

– Орел был дедуля, – дядя задумчиво понюхал пустую рюмку.

Сам он сейчас более всего походил на старого сытого коршуна. Крупный хрящеватый нос и острый взгляд выцветших желто-зеленых глаз. На прадеда дядька походил, но мало. Сухопарый, суетливый. Сильна оказалась комиссарская кровь. А вот нос и волосы, – это, конечно от деда Прохора. У моего отца похожий нос, брови и такие же буйные кудри. Сейчас они поседели и поредели, но, судя по фотографии, снятой в молодые годы, все было. Разрез глаз у моего отца и прадеда совпадает. А дядю Сеню папенька-комиссар наградил шальными разбойничьими глазищами. Папа говорил, что в молодости дядя Сеня был очень хорош собой. Может быть, вот только годы и набрякшие мешки под глазами его не красили. Зинаида, поскольку была значительно моложе супруга, выглядела неплохо. Живые смешливые глаза, задорная полнота. Ей бы бросить пить, курить и дядю Сеню… Хотя, зачем? Они друг-друга стоят.

Вот что я узнала от своих родных.

Поскольку об остальной, допрадедовой родне, ввиду ее незначительности, Семен не распространялся, то начну рассказ с прадеда, Прохора Талапина. Он родился в 1860 году, в крестьянской семье, в селе Вереево. Обрабатывать дерево начал его отец, а Прохор продолжил дело и основал лесопилку. Кроме досок и бруса, по всему уезду стали расходиться табуреты и столы. Родительский дом сгорел, поговаривали, что это был поджог, и Прохор отстроил этот дом, в котором сейчас была моя дача. В тридцать два года он взял в жены двадцатилетнюю Серафиму и на фундаменте ее приданого взрастил кирпичный завод. Завод был выстроен в пригороде Оршанска. В самом Оршанске был выстроен красивый дом из закаленного особым образом кирпича, и вскоре вся семья перебралась жить туда. Последние двадцать лет, в нем располагается детский сад, и ни одной малолетке еще не удалось вывинтить из стен, хотя бы пару кирпичей. Капитально строил дедушка. Через год после свадьбы родилась дочь Анна, через два года Катерина. Родив в 1907 году сына Ивана, Прохор счел свою миссию по продолжению рода исполненной, тем более, что вскоре заболела и надолго слегла Серафима. Намучившись сама и измотав родных, она наконец умерла. Больше жениться охоты у прадеда не возникало. Дела шли успешно вплоть до семнадцатого года. Прадед к революции отнесся серьезно, почуял ее издалека, лесопилку и дом в городе продал еще в шестнадцатом году, и перебрался со всем семейством в Вереево, а завод передал в 1917 новой власти, надеясь на то, что она отнесется к нему лояльно. Но власть время от времени вспоминала о проданной лесопилке и взывала к Прохору с вопросом – где деньги? Впрочем, спрашивала она недолго, в девятнадцатом году ее терпение истощилось, и прадеда отправили заниматься заготовкой леса в Сибирь. Там он и сгинул. Когда его забирали, мать рассказывала, припомнил дядя Семен, он все кричал Ивану:

– Анька знает!

– Что знает? – хором спросили мы с тетей Зиной.

– А черт, ее знает, – вздохнул дядя Сеня, косясь на бутылку. – Анька ночью куда-то смылась.

– А мать не говорила, о чем знает ее сестра? – хищно прищурилась тетя Зина.

– Да, нет, – покачал головой дядя, – Анька старшая была, значит, больше и знала. Матери моей было двадцать пять, а дедуле твоему, Маня, двенадцать лет. Может, он ему чего и сказал, а тот по малолетству не запомнил. В деревне одно время трепались про Прошкины денежки. Дурные люди! Если б было чего, разве я в такой хибаре жил?

– Может, искал плохо? – забеспокоилась Зинаида.

– Искал, – усмехнулся дядька. – Весь дом простукал, подвал перекопал, огород раза два на пол-метра в глубину перепахал. Ничего нет. Если чего и есть, то не в доме. Знаешь, как в старину клады скрывали? У трех дорог, между трех дубов, в глубоком колодце… Короче, фиг найдешь.

– А чего тетя Катя замуж не вышла? – задумалась я.

– Не расхватали, да и время тяжелое было, революция эта, ети ее. Времена тяжелые пошли. Потом, она на лицо проста была, красавиц-то в роду не было, – ответил Семен и, скосив на меня глаза, добавил, – кроме тебя, конечно. Замуж мать так и не сходила, а я родился в тридцать четвертом году, случайно. Матери-то уже сорок к тому времени стукнуло. Ванька год, как женился, так что было кому меня нянькать. Так вот мы и жили. А в тридцать седьмом году Ваньку забрали, так что остались в доме – две бабы и я, за мужика. В тридцать девятом году Иван Прохорович вернулся, страшный, худой, но главные органы, к счастью, не пострадали.

В этом месте повествования дядя Сеня воздел к верху указательный палец, как иллюстрацию к слову «органы».

– Года не прошло, как Евгешка народился, батя твой. Стало в хате тесно, и нам с маманей построили этот дом. – Дядя звонко хлопнул ладонью по столу. Мы с тетей Зиной подпрыгнули.

– Ты про эту расскажи, про эту, – встряла тетя Зина. – Помнишь, ты говорил, что после войны к вам приезжала девчонка.

– Ну, да. – Почему-то покраснел дядька. – Приезжала. В 1950 году, что-ли. Да не помню я! Откуда мне знать, кто приехал, кто уехал. Мало ли кто к нам шлялся! Черт ее знает кто!

– Она же сказала, что мать ее звали Анной, и что она умерла. – Буркнула тетя Зина. – Сестра твоя двоюродная, между прочим.

– Щас! – разозлился Семен. – Ни документов при ней, ни денег. Не то время было, чтобы всяким побирушкам верить.

– А я все-таки думаю, что эта Танька не врала. – Ты же сам говорил, что она была вылитая мать в молодости.

– Сколько было девочке лет? – спросила я.

– Пятнадцать, нет, шестнадцать. – Неохотно отвечал дядя Семен. – Взрослая уже кобылища была.