Чтение онлайн

— Эй, — кликнул Тафт Итон из-за барной стойки, — убирайся-ка отсюда, я тебя обслуживать не буду.

Обогнув его, Мэри Энн стала вкручиваться между столиками в поисках места.

— Я не шучу. Ты несовершеннолетняя — тебе запрещено здесь находиться. Ты что, хочешь, чтоб я лицензии лишился?

Голос его стих, когда она подошла к эстраде. За столом, ссутулившись, сидел и беседовал с парой посетителей Пол Нитц. Он, очевидно, оставил инструмент, чтобы поболтать с ними. Оседлав стул и положив костлявый подбородок на руки, он ораторствовал: «…нужно все-таки различать фольклор и а-ля фольклор. Как джаз и так называемую музыку в стиле джаз».

Слушатели бросили на нее взгляд, когда она, подтянув стул, села рядом. Нитц уже достаточно высказался, чтобы прерваться и поприветствовать ее.

— Как дела?

— Нормально, а где Туини?

— Только что выступал, сейчас вернется.

Она почувствовала нарастающую волну напряжения.

— Он в подсобке?

— Может, и там, но тебе туда нельзя. Итон вытянет тебя оттуда за ухо.

Возле стола материализовался по-прежнему пышущий гневом Тафт Итон.

— Черт побери, Мэри, я не должен тебя обслуживать. Если нагрянут копы и найдут тебя, «Королек» закроют.

— Скажешь, что я зашла в сортир, — пробурчала она и стала высвобождаться из плаща, делая вид, что не замечает его.

Итон бросил сердитый взгляд на Нитца, который был занят тем, что выдирал из рукава хвостик от нитки.

— Не вздумай ей ничего покупать. Вы с Карлтоном — пособники в развращении малолетних. В тюрьму вас надо.

Прихватив ее за шиворот, он прошептал ей на ухо: «Ты должна держаться своей расы. Своей крови».

И ушел, оставив Мэри Энн массировать себе шею.

— Чтоб ты сдох, — пробормотала она.

Шея ныла, и она чувствовала себя униженной. Но потом боль постепенно отступила, и необходимость видеть Туини, как обычно, превозмогла все остальные чувства.

— Пойду посмотрю, где он там.

— Он скоро выйдет, — уверил ее Нитц, — сиди спокойно… Куда ты вечно спешишь? Расслабься.

— У меня еще дела. А где он был вчера вечером?

— Здесь.

— Да не здесь. Я имею в виду — после. Я заходила к нему в половине третьего, дома его не было. Он где-то шлялся.

— Может, и так, — с этими словами Нитц снова развернул свой стул к внимающей парочке. — Вы на это вот с какой стороны взгляните, — обратился он к пухлой, довольно симпатичной блондинке, — как, по-вашему, Стивен Фостер [10] играл фолк?

Блондинка на удивление долго думала, прежде чем ответить:

— Пожалуй, нет. Но он использовал народные мотивы.

— Вот и я о том же. Фолк — это не то, что ты играешь; это то, как ты это делаешь. Невозможно просто сесть да написать народную песню, как невозможно спеть народную песню, выступая при фраке и белой «бабочке» в каком-нибудь дорогущем баре.

— Что же, тогда фолк не поет вообще никто?

— Сейчас — нет. Раньше было дело. И пели, и сочиняли новые куплеты, и постоянно находили новый материал.

Она уяснила для себя суть их разговора. Речь шла о Туини, и они на него нападали.

— А вам не кажется, что он великий исполнитель фолк-музыки? — строго спросила она блондинку. В ее мире преданность была несущей опорой. Ей была непонятна эта завуалированная дружеская подстава, и она считала своим долгом вступиться за него. — Чем он вам не угодил?

— Я его так и не слышала. Мы все еще ждем.

— Я говорю не о Туини, — сказал Нитц, очевидно, осознав свой этический промах, — то есть не только о нем. Я говорю о фолк-музыке в целом.

— Но этот Туини — он же фолк-певец, — сказала блондинка. — Куда же его определить?

Сконфуженный Нитц сделал глоток из своего бокала.

— Сложно сказать. Я всего лишь пианист для антракта… простой смертный.

— Но вам его музыка не слишком-то нравится, — понимающе подмигнув, произнес спутник блондинки.

— Я играю би-боп, — Нитц покраснел и отвел глаза от осуждающего взгляда Мэри Энн, — для меня фольклор, тот же дикси — дохлый номер. Эта музыка никак не развивается со времен Джеймса Меррита Айвза [11] . Назовите мне хоть одну фолк-песню, ставшую популярной с тех пор.

Теперь она рассердилась не на шутку. Она вся ощетинилась желанием защитить Туини, чтобы никто не смел посягать на его величие.

— А как же «Ol’ Man River» [12] ? — спросила она.

Туини исполнял эту песню не меньше раза за вечер, и она была одной из ее любимых.

Но Нитц только ухмыльнулся:

— Понимаете, о чем я? «Ol’ Man River» написал Джером Керн [13] .

Он прервался на полуслове, потому что в эту секунду послышались аплодисменты и на эстраде появился Карлтон Туини. Мэри Энн мгновенно позабыла про Нитца, блондинку и все остальное. Разговор повис в вакууме.

— Простите, — пробормотал Нитц. Он стал пробираться к своему фортепьяно; просто карлик, подумала она, по сравнению с громадой Туини.

— Моя первая песня, — мягко, нараспев громыхнул Туини, — рассказывает о горестях и ужасах, которые пережил негритянский народ во времена рабства. Возможно, вы ее уже слышали, — он выдержал паузу, — «Strange Fruit» [14] .

Когда Нитц взял первые аккорды, по залу прокатилась волна возбуждения. И вот, сложив руки, опустив голову, наморщив раздумьем лоб, Туини начал. Он не закричал, голос его не зазвучал громче, он не взревел, не зарычал, не стал потрясать кулаками. Он задумчиво и глубоко прочувствованно говорил, словно обращаясь прямо к каждому из окруживших его людей; то было не концертное выступление, а личное общение высокой пробы.

Когда он закончил рассказывать им историю жизни на Юге, наступила тишина. Никто не хлопал; слушатели, теснившиеся у сцены, застыли в благоговейном ожидании, пока Туини обдумывал свой следующий выход.

— Мой народ, — начал он, — жестоко страдал от рабства и невзгод. Ему выпал несчастливый жребий. Но о своих лишениях негр слагает песни. И эта песня идет из самого сердца негритянского народа. В ней выражены его глубочайшие страдания, но в то же время и присущее ему чувство юмора. Потому что негр от природы счастлив. Для жизни ему нужно только самое простое. Вдоволь еды, место для ночлега, а главное — женщина.

Сказав это, Карлтон Туини запел: «Got Grasshoppers in My Pillow, Baby, Got Crickets All in My Meal…» [15]

Мэри Энн напряженно слушала, ловила каждое слово, не сводя глаз с того, кто находился от нее в паре метров. В последние месяцы она не была близка с Туини; она и видела-то его в основном здесь, в клубе. Она гадала, не для нее ли он поет; в словах песни она пыталась отыскать какие-то намеки на себя и на все, что между ними было. Но Туини, погруженный в себя, пел, как будто даже не замечая ее присутствия.