Чтение онлайн

Разумеется, не все действовали так грубо, как упомянутые персонажи голливудской хроники. Например, актер Джон Каррол. С ним Мэрилин познакомилась то ли в Санта-Моника, в доме ее благодетеля из «Фокса» Бена Лайона (по мнению Гайлса), то ли в Швабс Драгстор, представлявшем собой нечто среднее между аптекой, магазином, гостиницей и кафе (по мнению Сандры Шиви). В общем, наверное, не имеет никакого значения, где именно это произошло и при каких обстоятельствах посредственный актер мюзиклов, похожий на Кларка Гэйбла, а стало быть, и на мифического отца Нормы Джин, обратил внимание на очаровательно сложенную девушку с золотистыми волосами. Однако любопытно все же, что какой бы факт в жизни Мэрилин ни взять, он тут же как бы размывается, затуманивается, растворяется во всевозможных версиях и вариантах, словно его изображение то и дело двоится. Встречались не встречались, в том месте или в другом, в то время или в иное — из этих взаимоисключающих обстоятельств связана вся жизненная цепь Мэрилин. Где бы они ни встретились, это произошло после того, как на нее набросился полицейский, скучавший в часы своего досуга. В чем биографы единодушны, так это в том, что, узнав об этом покушении, Каррол сказал своей жене (кстати, работавшей в той же должности на «МГМ», что и Бен Лайон на «Фоксе»): «Мы должны помочь этой бедной девушке».

Далее события развивались вполне тривиально. Женатый на женщине с состоянием (и судя по всему, твердой и решительной), по натуре безвольный байбак, Каррол решил создать для себя своего рода нирвану и по сходной цене на женины деньги приобрести и любовницу. (Кстати, этот тип людей, не столь уж и редок.) Супруги приютили Мэрилин у себя, в роскошной квартире в западном Голливуде (между Ла Сьенега-авеню и Фаунтин-авеню), в доме, известном под названием «Эль Паласьо» (Дворец), а также заключили с ней 4 декабря 1947 года персональный контракт на ведение ее дел. То есть Каррол с женой брали на себя обязанности агентов (импресарио) Мэрилин в поисках ролей на голливудских студиях. Более того, по контракту они должны были оплачивать ее наряды, услуги гримеров, парикмахеров и педагогов по актерскому мастерству. И чем же все это обеспечивалось со стороны Мэрилин? Да ничем. Никаких ролей супруги для Мэрилин не нашли и найти не могли. Поэтому даже те «лирические» проценты, что оговаривались в контракте, попросту висели в воздухе. Спрашивается, кому же из участников контракт был выгоден? Уж, конечно, не жене Каррола (ее звали Лусил Раймэн). Ей он лишь стоил денег, и, надо полагать, немалых, а взамен она не получала ничего. Мэрилин обретала прямую выгоду: практически бесплатно ей предоставили прекрасное жилье; все необходимое для студийной жизни оплачивалось в счет гипотетических доходов от гипотетических ролей. Плюс она была рядом с человеком, напоминавшим Кларка Гэйбла и привлекавшим ее якобы потому, что на Гэйбла походил ее отец (которого, как мы знаем, она никогда не видела). Ну и наконец — Каррол, который теперь, благодаря контракту, имел любовницу «на законных основаниях». Понятно, что долго эта идиллия продолжаться не могла (так не бывает), и спустя три месяца «Коламбиа» с подачи Джо Шенка выкупила у Карролов опцион Мэрилин. И все закончилось, причем, если верить Карролу, так же примитивно, как и началось: «Связь у нас была. Чего уж там… Да и что вы хотите, когда люди все время вместе? Что тут поделаешь? Нас застукала Лусил, и я перепутался, подумал, что она может и судебный процесс затеять, и до развода довести, а то еще за решетку упечет…»

Достойное рассуждение достойного человека! Но меня, естественно, интересует не Каррол (с ним-то все понятно), а Мэрилин. Удивительнее всего то, что она всерьез была убеждена, что ради нее Каррол бросит жену и женится на ней! «Лусил, — сказала она как-то Раймэн, — мне надо кое-что вам сказать. Вы ведь не любите Джона? Если бы вы любили его, вы бы не проводили столько времени на работе. Вот я его, по-моему, люблю… Вы не разведетесь с ним? А то мы бы тогда поженились…» Этот наивный, по-детски не рассуждающий эгоцентризм, чувственный эгоизм (в общем-то, не столь уж и редкий у актеров) остался у Мэрилин на всю жизнь и в конечном итоге сыграл роковую роль. Ибо придет день, когда еще один Джон завладеет ее мыслями, и мысли эти примут еще раз то же направление, и она решит, что ей ничто не сможет помешать стать на этот раз первой дамой государства, и самое интересное, что, несмотря на прошедшие к тому времени полтора десятилетия, она сохранит тот же наивный взгляд на вещи, тот же по-актерски непосредственный чувственный и нравственный эгоизм. Но это будет позже…

А сейчас я опять беру в руки фотографии Мэрилин, сделанные в те годы студийными профессионалами. Мне очень хочется посмотреть на девушку, которая своим стеклянно хрупким, затухающим, точно испаряющимся голоском говорит жене мужчины, в которого влюблена (по крайней мере, она так думает): «Вы не разведетесь с ним? А то мы бы тогда поженились…» Конечно, это не жизненные фотографии, а специальные, сделанные с позирующей фотомодели, и все же! Вот она в клетчатой рубашке смотрит на нас с веселым удивлением, взгляд ее еще не затуманен внутренней тревогой, как в годы, когда ею интересовались братья Кеннеди, ее ничто не гложет, не сжигает пламя поглощающей страсти, она еще не теряет голову под нахлынувшим чувством и — главное — пока не пользуется «лошадиными» дозами снотворного. На фотографии 1947 года она — здесь и теперь, она живет моментом, и, глядя на эту фотографию, я охотно представляю ее себе сидящей где-нибудь в кафе — в той же Швабс Драгстор на Бульваре Заходящего солнца, актерском кафе, где, очень возможно, она и встретила своего первого из Джонов — Каррола.

А вот другая фотография: Мэрилин демонстрирует модную прическу — «последний писк» 1947 года. Смотрит Мэрилин, как обычно, прямо в объектив, эта фотография представляла бы немалый физиономический интерес, ибо почти нет изображений, где бы лицо Мэрилин не обрамлялось золотистым облаком волос. Здесь у нее высокая прическа, волосы подобраны вверх и открывают уши и шею. Но голова ее слегка наклонена вперед, а взгляд направлен вниз — фотограф хочет показать этим, что не Мэрилин он здесь снимает, а новую, моднейшую прическу. Но удается это ему только частично. Не зря биографы и те из фотографов, кто работал с Мэрилин постоянно, утверждают, что настоящей манекенщицей она никогда не была. Причина все та же — она не умела играть. Манекенщица должна играть свое платье, образ, который платье придает человеку. Мэрилин могла быть только собой. Такова она и на этой фотографии. Да, она должна здесь позировать, и она пытается это делать, но на самом деле только ждет, когда снимок будет произведен и она сможет изменить эту совершенно несвойственную ей позу. Она ведь непременно должна смотреть в объектив, и неустойчивость взгляда, который она вынуждена направить в сторону от камеры, придает этой статичной фотографии внутреннюю динамику. Фотография насыщена тем же невыполненным, несовершенным движением, которым наполнялась и жизнь Мэрилин в годы поисков пути на экран, в голливудские салоны и особняки.

Как на этой фотографии, жизнь Мэрилин той поры интересна биографу и историку не столько (во всяком случае, не только) тем, что с ней действительно происходило, сколько тем, что могло бы произойти, да не произошло. Она прислуживала Джо Шенку и выполняла его всевозможные прихоти, но, будь он помудрее, он мог бы по-настоящему устроить ее жизнь и кинематографическую карьеру — для этого не следовало обращаться на самые «верхи» студийной иерархии, ибо такой человек, как Шенк (имею в виду опыт и известность), мог бы добиться этого десятками других способов. Она позировала, хотя могла бы сниматься; она постоянно и беспорядочно искала, к кому бы прилепиться, кто бы мог о ней заботиться и помогать в поисках ролей (поэтому-то ее так легко можно было заманить куда угодно), тогда как ей следовало учиться, и не урывками на случайных занятиях, а систематически, компенсируя недостаток школьного образования. Но вместо всего этого Каррол решил попросту купить ее, создав в первую очередь для себя же (и для жены) двусмысленную ситуацию.

Итак, 9 марта 1948 года контракт с Карролами был откуплен «Коламбией» и заключен опционный контракт. Она стала готовиться к съемкам в фильме Фила Карлсона «Хористки». Фильм этот — мюзикл, и актрисам, которым предстояло исполнять вокальные номера, полагалось заниматься с репетиторами. Репетитором Мэрилин (ее героиня, Пэгги Мартин, пела по ходу фильма) оказался некий Фрэд Каргер. Самое любопытное то, что знакомство Мэрилин с Каргером началось, как и с Шенком, — с приглашения на обед. Вот описание знакомства будущих любовников: «Фрэдди… был тронут бедностью Мэрилин. Когда ее доходы уменьшились, у нее вошло в обыкновение покупать на «Коламбии» сырой гамбургер и нести его через улицу к себе в комнату, в Стьюдио-клаб, где она запивала его черным кофе. Когда он спросил ее, не сидит ли она таким образом на диете, она ответила: «Завтракаю я грейпфрутом и кофе, на ланч у меня хлеб с джемом и арахисовым маслом. В иные дни на еду у меня уходит чуть больше доллара». Каргер тотчас спросил: «А почему бы вам не пообедать у меня?» — на что Мэрилин улыбнулась и благодарно пожала ему руку. Вечером он привез ее в семейный дом на Харпер-авеню. «Эта малышка, — сказал он матери, — очень одинока и без гроша». Энн (мать Каргера) импульсивно обняла Мэрилин, и дружба, завязавшаяся между обеими женщинами, продолжалась до самой смерти Мэрилин».

Это гастрономически сусальное начало любовной истории как-то не хочется воспринимать всерьез. Тот, кто читал новеллу О. Генри «Пимиентские блинчики», поймет меня. Между тем роман развивался вполне серьезно, во всяком случае, для его участников. Однако я не намерен пересказывать все его перипетии (чем, возможно, разочарую читателя). И дело не только в том, что в романе нет ровным счетом ничего интересного и даже завлекательного — он весь настолько же сусален, как и знакомство обоих влюбленных; и не только в том, что просто скучно — вслед за биографами — описывать, какими глазами Мэрилин смотрела на Фрэдди, а он смотрел на Мэрилин и как в этих Богом благословенных занятиях проводили они время. Беда в том, что эти, казалось бы, такие жизненные и понятные каждому отношения живых людей в конце концов начинают ассоциироваться с вполне банальным (на современный манер) вариантом истории о Золушке, где бедная, но решительная девушка берет штурмом богатого, но безвольного балбеса. Кстати (вот уж действительно — кстати!), история эта опасно близка к сюжету тех самых «Хористок», к съемкам в которых Каргер готовил Мэрилин. Опасно, потому что там, где жизнь начинает подражать вымышленным схемам, надо забыть об искренности в чувствах и мыслях, там любовь обречена распасться. Бедная девушка Мэрилин стремится стать «кинозвездой» и влюбляется в богатого и обаятельного Фрэдди, а Пэгги очень хочется стать солисткой кордебалета, и она влюбляется в богатого и молодого Рэнди. Вы скажете, что в этом еще нет ничего криминального и банальные сюжеты изначально списываются с жизни, которая, к счастью, в подавляющем большинстве случаев именно банальна (если бы она была такой, как на экране, жить было бы просто невозможно). Я же отвечу вам, что в обыденной жизни и именно в силу того, что она предельно банальна, зависимость любви от трезвого расчета далеко не столь прямолинейна, как в сюжетах об экранных золушках, и в худшем случае обставлена массой дипломатических экивоков и демагогических сентенций. Если на экране то и дело любовь и расчет связываются напрямую, то только потому, что сценарист не предусмотрел между ними хотя бы тонкой прослойки из этих самых экивоков и нравоучений. В самом деле, ну что общего между стремлением стать «кинозвездой» или кем-то еще (например, солисткой кордебалета) и внезапно охватившей девушку любовью к богатому и обаятельному плэйбою? Какая связь между тем и другим и почему одно с такой странной неизбежностью влечет за собой другое? На экране эта связь очевидна, и события с неизменным ускорением устремляются к заранее заданному счастливому концу — к свадьбе и славе. Но в жизни заранее ничего не задано и, в отличие от Пэгги, Мэрилин остается и без того и без другого. Не потому ли столь быстро и легко распался ее так гастрономично завязавшийся роман (он продлился ровно столько, сколько опционный контракт с «Коламбией», то есть шесть месяцев), что, насмотревшись мелодрам и мюзиклов тех лет, аналогичных «Хористкам», и примерив на себя платья экранных золушек, Мэрилин напрямую связала расчет и чувство? Я нисколько не сомневаюсь, что Каргер ей нравился, но столь же очевидно, что она понимала, насколько он может быть ей полезен. Каргеру это тотчас стало ясно, и он почувствовал себя уязвленным: «Мне невероятно досаждали ее амбиции. Мне требовалась женщина, которая сидела бы дома. Она же ради нужного человека могла бросить все».

Итак, роман с Каргером кончился ничем. Как и до того роман с Карролом. Как и в дальнейшем почти все ее романы. Их потому и было так много (а их было много), что они кончались ничем. Мне кажется, это происходило в основном по нескольким причинам. Судьба Мэрилин, как показывают ее отношения с Каргером, с первых же ее голливудских лет чересчур опасно сближалась с экранными сюжетами и заэкранными легендами — в последний год ее жизни это сближение с мифом привело к катастрофе. Известно толстовское наблюдение: в отношениях между двоими только один целует, другой же подставляет щеку. Многочисленные мужчины Мэрилин (за редким исключением) в нее не влюблялись — они подставляли щеку. И это, в свою очередь, не могло не уязвлять Мэрилин. «Он не любил меня, — говорила она позднее о Каргере. — Мужчина не может любить женщину, к которой испытывает что-то вроде презрения. Он не в состоянии ее полюбить, если в душе стыдится ее». Учтем еще и специфическую атмосферу в Голливуде, практически вынуждающую «ради нужного человека бросить все». Учтем и особые нравы Киногорода — его расплывчатую мораль, обостренную восприимчивость, повышенную чувствительность и всепроникающую публичность частной жизни. Нетрудно представить себе, как в такой обстановке в новичке пробуждается все то, что в иных условиях лежало бы на дне души, а здесь, взбаламутившись, выплескивается в мир, привыкший к какому-то причудливому синтезу фальши и искренности. Этот мир расстраивал душевное равновесие даже у очень сильных, волевых людей. «Работе в кино сопутствуют сильные эротические переживания. Ничем не сдерживаемая близость к актерам, полнейшее взаимное обнажение. Интимность, преданность, зависимость, нежность, доверие и доверчивость перед магическим глазом камеры создают теплое, возможно иллюзорное, чувство надежности. Напряжение, расслабление, совместное дыхание, моменты триумфа, моменты спада. Атмосфера заражена эротизмом». Так писал великий Ингмар Бергман. Что же говорить о молодой девушке, детство и юность которой проходили в обстановке, которую для «воспитания чувств» никак нельзя назвать благоприятной?

* * *

В период подготовки к съемкам в «Хористках» жизнь столкнула Мэрилин не только с плэйбоем Картером. Если Каргер отвечал за вокальную подготовку Мэрилин, то драматической ее выучкой занимался другой репетитор. То была Наташа Лайтес, возглавлявшая отдел репетиторства на «Коламбии». Конечно, может показаться странным, что в главу «Опасные связи» я включаю, по сути дела, обычную преподавательницу актерского мастерства. Однако история с Наташей Лайтес особая; женщина эта оказала на Мэрилин воздействие далеко не обычное и противоречивое. На нескольких фотографиях, которые есть в моем распоряжении, перед нами женщина, напоминающая диккенсовских дам. (Желающим могу порекомендовать перечитать описание миссис Сауэрбери в «Оливере Твисте» или мисс Токc в «Домби и сыне»). Воспользуюсь описанием Золотова: «Мисс Лайтес была женщиной худощавой, нервической, переменчивой, с пронзительным взглядом и копной пепельных волос». Как и Шенк, она уроженка России, ребенком была увезена в Германию, затем, по-видимому, переехала в Австрию (иначе ей было бы сложно работать вместе с Максом Рейнхардтом — наверное, в рамках его Актерского и режиссерского семинара). В конце тридцатых годов (во всяком случае, после 1938 года, когда прекратил существование рейнхардтовский «семинар», а сам Рейнхардт эмигрировал в США) Наташа вместе с писателем Бруно Франком и их дочерью Барбарой перебрались в Штаты. В 1945 году Франк умер, и она осталась с ребенком на руках и без средств к существованию. Однако их с Франком друзья, переехавшие из Европы и новообретенные, особенно драматург и режиссер Престон Стерджес, порекомендовали ее руководству «Коламбии», и Наташа возглавила там драматический отдел (или отдел репетиторства). Жила она в Голливуде, на той же Харпер-авеню, что и семейство Каргер, которое, как только выяснилось, что ей предстоит работать с Мэрилин, тут же Наташу возненавидело. Тем более что Мэрилин переехала к ней после охлаждения отношений с Каргером.

Между тем именно Наташа Лайтес постаралась привить Мэрилин вкус к настоящей культуре и придать ее чтению последовательность. «Она была глубоко культурной женщиной, — говорила о ней позднее Мэрилин. — Она объяснила мне, что именно следует читать, и я взялась за Толстого и Тургенева. Все их персонажи, которых я вычитывала, снились мне, я слышала, как они разговаривают между собой». Однако сблизило обеих женщин доверие. Наташа Лайтес оказалась вообще первым человеком, кто поверил в Мэрилин. В атмосфере всеобщего «из кожи» стремления наверх, к богатству и славе, среди повсеместных зависти, ревности, сплетен и скандалов, не только требующих выдержки, но и раздражающих, нервирующих и угнетающих, доверие и благожелательность воспринимались как ниспосланные свыше. Ведь, откровенно говоря, Мэрилин почти ничем не отличалась от десятков других «старлеток», разрывавшихся между желанием прорваться на экран и угодить своим всевластным и капризным боссам. Ее специфическую ауру еще надо было разглядеть. Вот какой предстала Мэрилин летом 1948 года, когда впервые переступила порог наташиного офиса: «Покачивая бедрами, она нервно вошла в двери моего голливудского офиса. На ней было очень узкое вязаное платье из красной шерсти, с необыкновенно низким вырезом. Лифчика она, понятно, не носила… Она боязливо присела на кончик стула, сжимая неаккуратный сверток из коричневой бумаги и сохраняя на лице деревянное выражение, точно у куклы, с какими выступают чревовещатели. На кончике ее носа я отчетливо увидела бугорок, который она пыталась закрыть толстым слоем грима. Когда она разговаривала, создавалось впечатление, какое обычно бывает в кафетерии, когда кто-то проводит ножом по тарелке… девушка с крашеными бледно-желтыми волосами, с вульгарным, нервно кривящимся ртом, и ее тело… Gauche [16] , да еще глуповатая, одетая точно потаскуха».