Мерси, камарад!
Шрифт:
«Любовь с первого взгляда? — думала она. — Когда это случалось с кем-нибудь из моих подруг-танцовщиц, другие только смеялись: «Начиталась романов, бедняжка!» И вот теперь это случилось со мной. А ведь я не имею права сделать ни одного лишнего шага, потому что это может помешать нашему делу. И надо же было мне влюбиться! И в кого? В немецкого офицера, оккупанта! Ведь это враг! Ну что я за дуреха! И жизнь мне кажется теперь иной… Все иное. Я пригласила его к себе домой, хотя о его друге Генгенбахе все давным-давно переговорено. И все это сделала я сама! Впервые с тех пор, как я стала работать во имя нашего общего дела, я привела к себе мужчину. Простят ли мне такое?»
Дениз чувствовала, что не хочет ни о чем думать, хочет быть нежной и доброй по отношению к этому рослому юноше, хочет гладить его волосы, целовать его. Она затрепетала от одной только мысли, что Тиль может обнять и поцеловать ее в губы…
«Ну где моя осторожность? Ведь он, может, заодно с этим Грапентином и Дернбергом. А что, если они-то и подослали ко мне этого красивого парня? Специально подослали». Оба они хорошо знали ее, но теперь, возможно, захотели иметь явные улики, доказательства… Дениз незаметно тряхнула головой, словно стараясь сбросить с себя мучившие ее сомнения.
Лейтенант встал и, поклонившись, пригласил девушку танцевать. Танцевали молча, под мелодию, лившуюся из радиоприемника.
Девушка, с которой он сейчас танцевал, ничем не напоминала ему ту Дениз, которая, почти обнаженная, с развевающейся вуалью, танцевала фанданго и канкан.
«А сейчас у нее в программе пикантное приключение. И именно со мной? — думал Тиль. — А ведь в баре сидели позначительнее лица, у которых и деньги, и связи, и даже интересная информация. Все это как-то не вяжется… Какая упругая у Дениз грудь!..
Ее подруга видела меня с Грапентином и Дернбергом, а сегодня за кулисами она познакомилась со мной. Случайно ли это? Интересно, кто живет в соседней комнате? В крайнем случае — оружие при мне, вот только спустить предохранитель… Нужно пить чай, танцевать и ни о чем не думать. А как горят щеки Дениз, и вся она такая теплая. Почему надо думать только о самом плохом. Потому что идет война? Войну олицетворяем мы, немцы. Значит, в глазах Дениз я — ее заклятый враг… А любовь? Любовь должна считаться с национальностью? И с тем, оккупант ты или побежденный? Любовь в оккупированном Париже… А собственно, что такое любовь? Особенно для тех, кто сидит в окопах и каждую минуту ждет смерти. Может, это драгоценный дар, плата за минуты животного страха или бездумной смелости? Награда за все, что дается в жизни с таким трудом. С девятнадцати лет я был профессиональным спортсменом. Любить тогда запрещал тренер. Любовь могла отрицательно повлиять на спортивные результаты. С сентября тридцать девятого года я стал солдатом. Война тоже против любви. О какой любви может идти речь, когда кругом кровь, разрушение, смерть…»
Вдруг Тиль почувствовал на своей щеке что-то горячее, мокрое.
— Дениз, вы плачете?
— Я боюсь вас. — И она спрятала свое лицо на его плече.
— Дениз, что с вами?
— Ничего, абсолютно ничего, — совсем тихо ответила девушка. — Дернберг служит в СС, он штурмбанфюрер СД. Орудует в Париже.
Тиль нахмурился, и глаза его сузились.
«Значит, Грапентин и Дернберг заодно. Кое-что проясняется. Выходит, что встретились они отнюдь не случайно. Что они затевают? Но эта девушка? Она вся дрожит от страха».
— Дениз, скажите, вы знаете Дернберга только по «Лидо»?
— Уж так получилось, что… — девушка отвернулась.
Лейтенанта охватило такое чувство, какое бывает у солдат перед тем, как подняться во весь рост и идти в атаку.
— Он тогда был еще майором абвера, — как-то глухо проговорила Дениз.
«Абвер?!» — удивился в душе Тиль, он мало что знал об абвере.
Они внимательно посмотрели друг на друга. Дениз видела открытый взгляд Хинриха, который говорил о том, что ему нечего от нее скрывать.
Лейтенант Хинрих Тиль, артиллерист, почти ничего не знал об абвере, германской военной разведке, и тем более не имел ни малейшего представления о проделках шефа этой разведки адмирала Канариса; не знал он и о секретном приказе фюрера, подписанном 18 февраля 1944 года, о создании особой разведывательной службы в рамках министерства имперской безопасности во главе с руководителем СД Шелленбергом, который, как и шеф гестапо Хайнрих Мюллер, подчинялся самому Кальтенбруннеру. В аппарате Канариса имелась спецгруппа полковника Хансена, о существовании которой Тиль, разумеется, не мог знать. Единственное, что он чувствовал в тот момент, так это то, что Дениз беспокоится за него по причине, о которой можно только догадываться.
Мелодия из радиоприемника все плыла и плыла, но они уже не слышали ее. Они остановились и обнялись. Руки Дениз коснулись его волос, гладя их, а он крепко прижал ее к себе. В этот миг для них не существовало ни Парижа, ни войны, ни голодовки, ни приказов. Были только глаза, которые отражались в глазах другого. Губы девушки были чуть-чуть приоткрыты. Канула в небытие попранная врагом оккупированная страна, забыты танцы в «Лидо», и даже мысль о расставании, которое наступит утром и разделит их на добрую тысячу километров, тоже была забыта.
Все было так естественно, они всецело принадлежали друг другу — здесь, сейчас, в этой мансарде… А завтра? Что будет завтра, этого не знал никто. А потом, об этом сейчас не хотелось да и невозможно было думать.
Лейтенант поднял Дениз на руки, она обвила его шею. Когда он положил ее на постель, она открыла глаза, которые излучали любовь и счастье. Хинрих потушил свет.
«Что же я делаю? — мелькнуло на миг в его голове. — Герхард Генгенбах — мой друг, а я? Но ведь я у него ничего не отнимаю — Дениз никогда не принадлежала ему».
— Милая, — зашептал он девушке на ухо, — я люблю тебя, и никто не имеет права помешать нам…
Постепенно звезды на небе стали бледнеть. Хинрих и Дениз лежали рядом. Он с жадностью вдыхал запах ее кожи, внимал ее словам, каждое из которых было похоже на нежное прикосновение, хотя смысла он иногда и не понимал. Когда же девушка произнесла фамилию Дернберга, Хинрих открыл глаза — сна как не бывало. Над крышами домов занимался бледный рассвет.
«Не опоздать бы на поезд! — мелькнуло в голове. — Грапентин, наверное, уже на вокзале».
Он встал, оделся. Девушка внимательно следила за каждым его движением. Прощаясь, они молча расцеловались, не произнеся ни слова о будущем, которое было непостижимым.
Спускаясь по ступенькам вниз, Тиль, казалось, еще слышал предупреждающий голос Дениз: «Помни, что Дернберг убийца, на его совести не одна жертва. Береги себя!»
Улицы города были похожи на серые пустые коридоры, которые не радовали глаз.
С капитаном Грапентином Тиль столкнулся в вагоне перед дверью купе. Капитан встретил его понимающей улыбкой. Этот барон Хассо фон Грапентин — секретный сотрудник абвера и СД — был, по-видимому, заслан в Париж, да и вообще на побережье Средиземного моря, с секретным заданием. И это он говорил о необходимости отстранения Адольфа Гитлера от власти?!