Чтение онлайн

— Ничего, ваше благородие. Бог терпел и нам велел. Небось, на гвоздях висеть тяжельше было, чем на нартах лежать. Вы бы на спинку повернулись для легкости.

Он поворачивался на спину и видел над собой ночной небосвод. Находил среди звездной россыпи маленькую, но для него самую главную звездочку, Полярную звезду. В нее упирается Земная ось, проходя через Северный полюс. Вот почему он должен добраться до него, встать там с нарт, сделать шаг вправо и оказаться в южном полушарии, влево — в северном. А прямо — меж двух полушарий. Никому это не удавалось…

— Ваше благородие, обеспокоить придется. С нарт слезти. Торосы впереди, никак не объехать. Мы тебя на руках, как дитятко малое, перенесем и на нарты уложим.

И два дюжих мужика, которым бы землю пахать, брали командира, как бесценную поклажу, и, забравшись на дыбом вставшие льдины, передавали его друг другу. Пока один прижимал его к груди, другой перетаскивал нарты, чтобы уложить на них Георгия. Полярная звезда снова светила ему. И так без счету раз…

— Ваше благородье, трещина впереди. Не перескочишь. Возвратиться прикажешь?

Зашелся кашлем Седов, с клубом пара вырвалось:

— Вперед! Трещину обойти, братцы мои милые.

В приказе его мольба звучала. Но “братцев” просить не надо было. Версты две крюку они дали и вывели нарты на продолжение их следа по другую сторону трещины. А дальше снова были торосы и налетевшая злая пурга. Все вокруг превратилось в бешено летящий снег. Он напоминал горный обвал, не падал, а сугробами, со льда поднятыми, обрушивался на людей. Глаза залеплял, с ног сбивал, в наметенном сугробе погребал. Бывалые моряки полярных морей знали, как спасаются от такой вьюги местные жители. От снега в снегу укрываются. В наметенный сугроб зароются и пережидают любой буран, не давая себе уснуть.

И трех сгрудившихся путников, прикрытых нартами, пурга быстро занесла сугробом. Уснуть боялись и тормошили друг друга и командира:

— Ваше благородье, не спите.

В ответ слышали надрывный кашель и в бреду отданную команду:

— Вперед, братцы, только вперед!

И “братцы” мысленно старались тащить тяжелые нарты через торосы. Мускулы напрягали и тем согревались. А их командиру не надо было силиться, он и так горел, как в огне. Прикасаясь к нему, как к печке, можно было греться, но “братцы” сочли бы это последним делом, и согревались без греха по-своему, как ненцы или чукчи, — капитан вытер платком лицо, выпил стакан остывшего чая и продолжал:

— Когда стихла пурга, откопались они. Вытащили любимого командира, укладывая его снова на нарты. А он уже не кашлял, не требовал везти его вперед. Умер в снегу наш герой, — и капитан встал. Поднялись и все присутствующие, пока он не сел, заканчивая: — Матросы хотели довезти его тело до Северного полюса. И через десяток верст и многих торосов все небо вдруг засияло, осветилось как бы прожекторами множества судов из-за горизонта. И вершина трепетного светового шатра как раз на Полярной звезде пришлась.

— Ну, ваше благородье, видать, доставили мы тебя к твоему Полюсу, — сказали братцы мертвому командиру и решили, что не оставят его здесь, а предадут земле, как Богом велено.

Вконец измученные совершили они этот подвиг. Добрались до острова Рудольфа. Из остатков погибшего во льдах судна былых экспедиций смастерили большой крест и похоронили Седова вот здесь, — и капитан показал на иллюминатор, где виднелся берег.

— Еле живые, добрались они до бухты Тикси и человеческого жилья, где получили на двоих четверть спирта…

Проникновенный рассказ капитана завершился на самом острове, когда Борис Ефимович провел Кренкеля с Толстиковым и Званцевым к могиле Георгия Седова.

Несмотря на мороз, несколько минут молча простояли они перед потемневшим от времени деревянным крестом с надписью “Лейтенантъ русскаго Его императорскаго велiчества флота Георгiй Седовъ”.

Званцев сидел в салоне капитана, расшифровывая свою стенограмму рассказа Бориса Ефимовича о Седове, когда вошел Кренкель со словами:

— Мы с вами только что видели деревянный крест — символ любви русских матросов к своему командиру. А вот реликвии, оставленные побывавшей здесь заграничной экспедицией. Не похожи на знаки любви экипажа к своим начальникам. А вернее сказать, командиров к подчиненным, — и он положил перед Званцевым чековую книжку европейского банка и наручники с железной цепью. — Вот, ребята на берегу из-подо льда вытащили. Покажите Фадееву.

Эти реликвии Званцев свято хранил много лет.

—“Страшнее нет, когда мертвец себя покажет после смерти”. — странно начал Кренкель, когда на следующий день все, как обычно, собрались в салоне капитана. — Вчера мы отдали дань чести истинным полярным Героям, матросам и их командиру Георгию Седову. А на корабле его имени мы рассказываем о героических полярных буднях, и получается будто все мы герои. И о себе такое сообщу. Я хочу вам рассказать, что никакой я не герой и не наши будни здесь героичны. И придется мне рассказать о самой позорной странице своей полярной жизни, где я выгляжу сомнительным героем. Слабонервных дам прошу на время покинуть салон, поскольку речь пойдет о потусторонней жизни или о ее проявлениях после смерти.

Так как в салоне капитана дам не было, то предупреждение Кренкеля выглядело присущим ему ироническим вступлением в его рассказ. Званцев вынул свою тетрадь со стенографическими иероглифами, приготовясь записывать.

Вот о чем поведал Кренкель:

— Это произошло в одну из первых моих зимовок. Был я еще необстрелянным полярником. И нас на зимовке всего трое Миша, Коля, да я, радист, а они метеорологи, делали замеры, снимали показания приборов, составляли сводки, а я передавал их по радио на Большую землю. Свободное время Миша с Колей проводили за шахматной доской, ведя нескончаемый матч между собой. Глядя на них и я кое-что понял в этой мудрой игре. Это пригодилось мне, когда раздавленный льдами “Челюскин”, где я, радист, вместе со всеми, кто плыл на корабле, во главе с Отто Юльевичем Шмидтом, был в знаменитом ледовом лагере Шмидта. К нам летали отважные летчики, первые Герои Советского Союза. Отто Юльевич, чтобы поддержать в нас дух, провел шахматный турнир во льдах. И я проигрывал своим противникам. Главное, я усвоил шахматную нотацию, что мне пригодилось, когда пришлось мне в поезде из купе в коридор передавать ходы сыгранной вслепую примечательной партии, о чем особый разговор, после моего позорного полярного “крещения” и пренеприятного общения с тем светом. И вот как это произошло.

Был Миша крепким мужиком, с которым, разве что, в шахматы можно схватиться. А так, как медведь заломает.

И случись так, что ему с тезкой своим белошкурым пришлось помужествовать. Тот с голодухи, что ли, к нам в сени сунулся, а Миша в положенный срок на метеоплощадку выходил и непрошеного гостя храбро выгнать захотел. Но за ружьем не вернулся, должно быть медведь сразу на него бросился. И пошла борьба кто кого заломает. Высунулся я на шум в сенях и вижу подмял медведь под себя нашего Мишу. Храбростью я не отличаюсь, но тут сообразил, что выручать товарища надо. Схватил со стены ружье Мишино, жиганом им заряженное, все о медвежьей шкуре мечтал, бедняга. Особого геройства от меня не требовалось, чтобы занятому своей жертвой медведю в голову в упор выстрелить. Мы вдвоем с Колей едва полуживого Мишу из под медвежьей туши вытащили. Жив Миша остался, но занемог, на метеоплощадку ходить не в состоянии и даже в шахматы не играл, что-то внутри у него с натуги оборвалось. И умер наш Миша, так и не доиграв с Колей свой матч из пятисот партий. Но счет в его пользу остался.

Погоревали мы с Колей, но покойник покойником, а заботы требует. Его хоронить надо. Коля человеком набожным был и настаивал, чтобы обмыть мертвеца, как положено, и отпевание по радио провести. Говорят, на острове Диксон ссыльный поп живет. Так Коля попросил батюшку перед микрофоном заупокойную отслужить. Поп согласился, только потребовал с начальника полярной станции острова Диксон оплаты натурой. 20 банок консервов запросил. Начальник, на что бережливый был, согласился, но 2 банки выторговал у святого отца. Раз дело решено, надлежит покойника обмыть и в гроб уложить. Ну, гроб мы с Колей кое-как смастерили, ведь не столяры и не плотники. Доски с крыши сеней сняли, где медведь Мишу заломал. А вот обмыть мертвеца никто из нас не берется. Хоть жребий бросай. Коля и предложил в шахматы разыграть. Проигравший готовит покойника к отпеванию. Тут Коля, кудрявый да тощий, перехитрил меня. Он с Мишей почти пятьсот партий сыграл, а я только поглядывал. Говорят, Капабланка в детстве смотрел, как взрослые играют. Сел и стал их обыгрывать. Но я ведь не Капабланка, а главное, из детства уже вырос. Словом, проиграл я Коле матч из двух партий. Одну чудом вничью свел. И пришлось мне умершего Мишу раздевать и обмывать.