Мертвопись
Шрифт:
– Не удивлюсь, если окажется, что и эта картина Лунного обладает какими-то невероятными свойствами… – заметил Лев.
– Кстати, ты угадал, – многозначительно улыбнулась Мария. – За три года около десятка женщин, которые до этого не могли забеременеть, побывав у этого полотна, стали мамами. Понятное дело, кто-то считает, что это – не более чем совпадение. Но вот Анна Романовна уверена, что это следствие действия картины. Кстати, она и на себе испытала ее невероятные свойства.
– Что, тоже родила? – уточнил Станислав.
– Нет, у нее и так трое детей, все уже взрослые, есть внуки… Старшие сын и дочь живут далеко отсюда, а вот младший живет здесь, в Проклове. У него жена, ребенок… Но женился он на девочке из детдома, о которой говорили много чего нехорошего, поэтому Анна Романовна была категорически против его женитьбы. Однако он ее слушать не стал. Они крепко поссорились, и после этого с сыном она виделась лишь изредка. А уж сноху видеть вообще не желала. И вот, это было три года назад, Анна Романовна услышала, что сноха в роддоме. Понятное дело, ее это никак не обрадовало. А тут привезли полотна Лунного, завещанные им музею. Ей они очень понравились, она их долго рассматривала, особенно почему-то кентаврину. А потом ее вдруг словно пронзило: как же она была не права! Она в тот же день пошла в роддом, помирилась со снохой, и теперь они, что называется, неразлейвода.
– Да, интересный феномен… – задумчиво констатировал Гуров, как-то непонятно взглянув на Марию.
Научившись понимать его с полувзгляда за немалый срок совместной жизни, она с трудом сдержала вздох. Вместе они были уже более двадцати лет. То, что у них первые годы не было детей, ими обоими в какой-то мере воспринималось как благо. Еще бы! Тесная, не очень устроенная полустуденческая жизнь мало располагала к расширению семьи. Потом появилась квартира, но к той поре прибавилось и работы. И у него, и у нее… Они оба, каждый в своей сфере, оказались людьми незаменимыми. Иной раз бывало так, что они не виделись месяцами: то Лев отбывал в очередную затяжную командировку, то Мария с театром уезжала на длительные гастроли… И опять отсутствие в доме кого-то третьего (а тем более четвертого, пятого и так далее) выглядело хоть и ущербным, но благом.
При этом в глубине души они постоянно помнили, что даже у вечного «казановы» Стаса, который без конца то с кем-то сходился, то разбегался, имелся сын. Родила его ему сибирская шаманка Вера, и Стас, надо сказать, очень им гордился. Он с нетерпением ждал того часа, когда тот окончит школу и приедет поступать в МГУ. У парня оказалась светлая голова, и он был достоин стать студентом лучшего вуза страны. Кстати, достаточно тонко чувствуя душевное состояние своих ближайших друзей, Крячко старался об успехах своего сына при них не распространяться, чтобы ненароком не задеть больные струны. А вот те, кому многие завидовали и считали образцом супружеской пары, чувствовали себя обманутыми жизнью. Конечно, учитывая развитие нынешних медицинских технологий, они могли прибегнуть к чему-нибудь наподобие ЭКО. Но! Они оба привыкли в своему семейному одиночеству, оно казалось им нормальной данностью, они даже находили в этом немалые плюсы. И лишь иногда, из самых потаенных уголков души, прорывалось нечто, отдающее полынной горечью несбывшегося…
В кабине на некоторое время повисло сумрачное молчание, которое нарушил Гуров:
– Ну что, Стас, завтра запрягаемся в поиски картины по полной программе?
– А ты уверен, что Петро завтра не переиграет насчет расследования? У него ж все меняется быстро. То он за здравие, то за упокой… – явил Станислав изрядную порцию сарказма.
– Нет, нет… Мне кажется, что после пропажи картины и одновременно, так сказать, явления нетленного тела ее автора ажиотаж начнется нешуточный. – Лев немного помолчал и продолжил: – Я думаю, все вдруг осознают, какая ценность была утрачена, и ринутся наверстывать упущенное. В принципе в этом ничего удивительного – у нас это обычное дело. Еще Козьма Прутков сказал: что имеем – не храним, потерявши – плачем. Вот и тут – точно так же…
– Блин… Надо было бы хорошенько опросить соседей Курубякина – не видел ли кто человека, с которым он пошел на кражу? – досадливо вздохнул Стас. – Как же он не вовремя помереть надумал! Тут самое хреновое, если вдруг окажется, что организатор кражи из какого-то другого региона.
– Ну, вообще-то о том, с кем Курубякин пошел на кражу, я уже спросил… – с оттенком флегматичности сообщил Гуров.
– Ух ты-ы-ы! – восхитился Крячко, изобразив на лице многозначительную мину. – И когда же это ты успел? Вроде и были-то там недолго…
– Когда приглашал понятых. Попросил сообщить, кто из их дома состоит в дружках этого типа. С кем вообще он мог бы пойти на такое нехорошее дело, как кража… Ну, они мне сказали, что в их доме с этим пропойцей даже выпивохи считают зазорным гулять в одной компании. Почему? Дело в том, что у него врожденный сифилис и недолеченный туберкулез, которым он сам специально заразился на зоне.
– Е-о-о-о!.. – округлил глаза Крячко. – Сразу сифилис и туберкулез?! Вот это «букет»! Да, с таким на «дело» пойти из местных едва ли кто решится.
– Ты хочешь сказать, он сам преднамеренно заразился туберкулезом? Но… Зачем?!! – Мария явно была потрясена услышанным.
– Из жадности и глупости… – поморщился Лев. – Дело в том, что для заключенных, у кого есть туберкулез, существуют некоторые поблажки. Им дают дополнительное питание, они имеют некоторые льготы в плане выполнения работ. Туберкулезника не ставят на такие участки, где его болезнь может обостриться. Вот ради такой сиюминутной, условно говоря, «выгоды» некоторые специально заражают себя этой инфекцией. Но отсидка-то рано или поздно кончается, а вот болезнь с ним может остаться навсегда… Так вот, к вопросу о свидетелях. Некоторое время назад одна из соседок Курубякина видела его разговаривающим с каким-то седобородым типом. Мужик, скорее всего, уже пенсионного возраста, высокий и худой. Его лица, правда, толком она не запомнила, но уверена, что он не из прокловских. Так что кое-какие зацепки уже есть.
– Ничего, уже и это неплохо! – одобрил Станислав.
Снова повисло молчание.
– Да-а-а, ничего не скажешь, запоминающаяся поездка выдалась… – проводив взглядом машину какого-то фрика, изукрашенную красными сердечками, как бы про себя отметила Мария. – Я за сегодня столько всякого-разного узнала… Столько набралась впечатлений, что этого хватит на год вперед. Нет, в самом деле, это очень хорошо, что я с вами поехала. Сегодня я увидела много такого, что и тронуло, и удивило, и восхитило, и возмутило… И в Савиновке, и в Проклове. Взять того же ненормального капитана Ефашкина. Ну, это явный негодяй, допущенный к власти! И если бы не вы – я больше чем уверена! – Анну Романовну он бы обязательно арестовал и повесил бы на нее преступление, которого она не совершала.
– Ну, да… Все здесь, говоря словами Владимира Владимировича, я имею в виду, Маяковского: весомо, грубо, зримо! – процитировал Крячко с некоторым пафосом.
– Вы знаете, в наши дни в кино и на сцене можно увидеть нечто и куда более эпатажное, чем то, что мы сегодня видели, – продолжила свою мысль Мария. – Но в любом случае при этом всегда знаешь и помнишь, что любое, даже самое страшное злодеяние, которое нам показали актеры, оно сыгранное, как говорят дети, «понарошку». А вот здесь – все по-настоящему! Здесь всем своим существом ощущаешь и вопиющую жуть несправедливости, и настоящую горечь утраты… Хотя в иные моменты видишь и проблеск какой-то надежды. Это радует!
– Ну, и нас тоже очень радует, что этой поездкой ты осталась довольна! – резюмировал Лев и добавил: – Честно говоря, когда мы еще только ехали в Савиновку, я все же опасался, что тебе этот вояж быстро приестся, и ты скажешь: я уже устала, поехали домой!
– Кстати, я тоже об этом думал! А ты, между прочим, с нами могла бы и на рыбалку хоть иногда выезжать! – авторитетно проговорил Станислав. – На те же Мраморные озера, например. Там такая природа, такие виды – куда этим всяким Швейцариям?! Там просто побыть и подышать – уже удовольствие…