Чтение онлайн

Упокой, Христе, души раб Твоих...

Дома взволнованы - где был, что делал. Отвечаю: в Петропавловке. Изучал могилы сатрапов. Прошлое надо знать, чтобы воспрепятствовать его возврату или повторению. Мама смотрит с недоумением, отчим - недоверчиво.

– В самом деле?
– В глазах усмешливое недоверие.

– Что ж... Скажу правду: я поклонялся праху русских царей.

Он машет рукой и уходит. С порога бросает:

– Осторожнее, чекист. Со мной можно, а другие...

– Упекут, как Николая Антоновича, как Лену. Понимаю. Не дурак.

Мама падает на диван и заливается слезами. У нее припадок истерики. Раньше такого не бывало.

Отчим бросается со всех ног, гладит по голове, шепчет что-то и смотрит на меня отчужденно. Потом говорит:

– Странный ты парень, Сергей... Черт тебя знает, может, я и не прав. И выйдет из тебя контрразведчик или следователь - о-хо-хо!

И мне становится стыдно. Я хам. Скотина. Отыгрываться на собственной матери - какая бы она ни была? Судить мать? Да кто я такой? Но - не подхожу к маме и, не говоря ни слова, исчезаю в дверях своей комнаты. Необходимо быстро и тщательно спрятать пакет. Так, чтобы можно было взять его в любое подходящее время и читать, изучать. Куда бы его? На одном окне подоконник закреплен плохо, шатается. Приподнимаю - да это же целый склеп. Отлично! Кладу пакет, вгоняю деревянный клинышек - теперь не сдвинуть с места. Пусть ищут, мастера... Я никого конкретно не имею в виду. Так...

Утром школа. Урок ведет, слава богу, Анатолий Вячеславович. Он подергивает левой ногой, от возбуждения, должно быть. И как только начинает говорить - я понимаю, почему он так взволнован. "На дне". А.М. Горький. Великий пролетарский писатель, его убили врачи-отравители, лишив наш народ гения. Впрочем, эти мысли проносятся в моей голове только потому, что Вячеславович поворачивает явно не туда. Оказывается, Сатин - совсем не герой. Он мерзавец и хам - сам так себя называет. Поэтому фразу Сатина: "Человек - это звучит гордо" нельзя воспринимать в прямом значении. Сатин вор. И если он произносит некий нравственный лозунг - следует задуматься. Например, о том, что означают его слова на самом деле. "Слова Сатина проявление комического, - говорит учитель.
– Ирония. Сарказм даже. Всем своим бытием Сатин отрицает то, что произносит. Он - издевается над персонажами пьесы, над зрителями. Смещаются понятия, меркнут идеалы, человек опускается не на дно жизни, а на дно собственной души. А вот Лука, например, - тот всей своей жизнью, прошлой и настоящей, доказывает свое высокое предназначение. Недаром Васька Пепел угадывает в старике нечто не от мира сего..."

– Но Горький писал, что Лука - это... Ну... Значит. Вредный старикашка!
– кричит Федорчук.
– Если так подходить - значит, эта... которая... Ну - говорит, что в жизни всегда есть место подвигу, издевается? Она ведь женщина... неправильного поведения и убийца, так? Я как бы об этой... Изергиль.

– Так, - кивает Анатолий.
– У тебя, Федорчук, острый ум, ты наблюдателен и внимателен. Молодец, я горжусь тобой!

– Тогда зачем Горький так назвал Луку?
– не унимается Федорчук.
– Он что же, меньше вас... Нас всех понимал, что ли?

– Нет. Больше.
– Учитель спокоен, хотя омерзительный подвох уже очевиден всем. Класс замер.
– Просто в демократическом лагере не все смогли бы правильно понять. Даже в Художественном театре, в Москве. Горький не захотел ссориться с друзьями. А может быть... Может быть, хотел сказать одно, публицистическое, а сказалось другое, высокохудожественное?

После урока Федорчук ловит меня в коридоре:

– Меня вызывали на Литейный. По поводу этой... Вызовут и тебя, готовься. И не вздумай врать. Она - враг. Не покрывай ее.

– Она что же, кобыла?
– непроизвольно слетает с языка.
– Да пошел ты знаешь куда?

– Я-то знаю...
– цедит сквозь тонко вьющиеся губы.
– Я потом им позвоню - они мне дали телефон, и спрошу: а что, Дерябин сообщил о вражеской вылазке Анатолия? И берегись, если промолчишь.

Я бью его в лицо кулаком с такой силой, на какую только способен. Это первый раз в жизни. Даже в драках я никогда не бил противника в лицо. Получай, мразь... Он откидывается назад так резко, что вышибает затылком стекло в окне.

– Вот что, сука... Мне ничего не будет. Кто ты и кто я (все чушь и глупость, но это единственное, что в состоянии понять этот ублюдок. Я говорю с ним на его собственном языке)? Учти, заикнешься об этом уроке - я тебя найду, подкараулю и сброшу в канал вниз головой.

Моя ярость неподдельна. Федорчук ползет по стене спиной и икает, пытаясь что-то сказать. И вдруг в коридоре повисает дикий крик:

– Товарищи-и-и... Убивают! За правду революции, товарищи!

И я понимаю, что мне хана.

Подлетает, стуча каблуками новеньких туфель с огромными, толстыми, омерзительно-некрасивыми каблуками (дамский вкус - извращение без дна) Кузовлева, из 10-го "Б". Наш комсомольский вожак. Уж, а не девица. В другое время я бы ей и посочувствовал (вся школа знает, что ее родной дядя сидит по статье 58-10, за агитацию и пропаганду против советской власти), но сейчас она - мой лютый, ненавистный враг. Федорчук - кроме того, что он бесконечно правильный товарищ, дока по части доносов и террора в адрес одноклассников, - с этой мымрой не просто в дружеских отношениях - он искренне и нежно ее любит. Как-то совсем неумышленно я подсмотрел за ними: они сидели на последнем этаже на подоконнике и этот гад нежно держал руку Кузовлевой своей, гладил и что-то умилительно шептал на ухо. "Подобное к подобному", - подумал я тогда...

А сейчас Кузовлева исходила визгом и пыталась вывернуть мне руку.

– Ты... Ты преступник, - вопила, срывая голос, - твое место в домзаке! Я... Я тебя сгною, Дерябин, и никто, никто - не надейся, не спасет твою скверную жизнишку!

Ишь, словечко... Дура чертова.

Втроем идем к директору. Федорчук излагает суть дела. Долго и путано, он всегда был косноязычен. Андрей Федорович слушает с застывшим лицом китайского болванчика. Никак не реагируя на услышанное, просит высказаться Кузовлеву. У той прыгают губы, она все еще готова разорвать меня на куски.

– В лицо, в лицо...
– повторяет, словно заведенная.
– А он... а он... Он затылком, затылком! Он убиться мог!

– Итак, - подытоживает директор.
– Учитель литературы отметил, что Сатин - мерзавец и вор? Я правильно понял?

– Да! Да!
– исходит Федорчук восторгом.
– Возвел этот... поклеп!

– Очень хорошо. И еще Анатолий Вячеславович настаивал на лживости Сатина? Я верно понял?

– Так точно!
– по-солдатски отвечает Федорчук; мымра смотрит на него с обожанием, в ее маленьких прозрачных глазках - религиозный экстаз.

– Та-ак...
– тянет директор, бросая на меня взгляд, не обещающий ничего хорошего.
– Подытожим, товарищи. О том, что Сатин негодяй, свидетельствует сам Горький. Верно?

Они медленно-медленно, будто под водой, кивают. Я недоумеваю. Куда это он?

– Мы знаем, что враги народа на суде много говорили о своей верности советской власти. О любви лично к товарищу Сталину. Верно?

Они переглядываются.

– Да...
– кивает Федорчук.
– Но я... Я не понимаю? Как это?