Чтение онлайн

Вернувшись в гостиную, я вновь встретил там, несмотря на позднее время, всех членов семьи вместе. Ее глава ходил взад-вперед, покуривая свою сигару; его жена и невестка стояли у стола, отвернувшись друг от друга, причем лица их были возбуждены; очевидно, здесь происходил какой-то оживленный разговор, прерванный моим появлением.

Я был встречен восклицанием хозяйки дома: «Вы пришли как раз вовремя, дорогой друг. Вы должны принять мою сторону в споре против этих двух союзников, которые окончательно закоснели в своем скептицизме относительно всех явлений сверхчувственного мира. Правда, что касается моего мужа, то это и неудивительно. Он был и остается сторонником тщательного исследования, и то, что не удается выжать из природы с помощью рычагов и винтов, он просто отрицает, потому что это ему неудобно. Я почти уверена, что он впоследствии даже стыдился того, что когда-то влюбился в меня, поскольку ему было бы очень непросто найти для этого иррационального факта научную формулу, типа а 2+b 2. Но чтобы Нелли, моя собственная родная сестра, была так мало схожа в этом со своей кровной родственницей, чтобы стать на его сторону и объявить все случаи вторжения высших миров обманом чувств — это уже слишком! Ты же сама, Нелли, еще накануне признавалась в том, что и тебе случалось сталкиваться с привидениями, a потом, видно, решила промолчать». — «Именно поэтому, дорогая сестрица, — сказала девушка, состроив лукаво-заговорщическое лицо, и из ее груди вырвался легкий вздох. — Я не хотела признаваться перед остальными, что сама была однажды замешана в истории с призраками, потому что и теперь еще не могу вспоминать об этом без раскаяния. Это было еще в пансионе, где все мои подружки были до того суеверны, что даже меня заразили этим. У нас была одна учительница — мадемуазель Мерсье; родом эта девушка была из Франции, однако, несмотря на это — un espri fort. [10] Она высмеивала нас за все наши сентиментальные предчувствия и страх перед таинственными местами. Это злило нас. Быть в какой-то степени связанным с призрачными созданиями — это ведь было так по-женски, так восхитительно поэтично! Одним словом, мы сговорились поколебать веру этой духоненавистницы в ее высокомерное просвещение, разыграв с ней обстоятельную комедию с привидениями. Я не решаюсь подробно пересказывать эту детскую и одновременно кощунственную историю. Достаточно будет сказать, что наш коварный план удался в полной мере, вследствие чего мадемуазель пришлось три недели пролежать в постели с нервными судорогами, и ничего хорошего из этого не вышло. K тому же мы сами были наказаны, так как своей игрой в привидения нагнали друг на друга таких страхов, что каждую минуту рисковали, перепугавшись, выйти из роли. Всякий раз с тех пор, слыша или читая что-нибудь о привидениях, я не могу отделаться от мысли, что за всем этим стоит шайка озорных девчонок или каких-нибудь других отчаянных любителей пошутить. Мое уважение к „высшим мирам“ навсегда пропало в ту пору, когда я сама — маленькая глупая штучка — попыталась однажды „вторгнуться“.» — «Итак, ты считаешь, — сказала ее сестра, — что за этим всегда скрывается обман? Не сочтите меня настолько легковерной, дорогой доктор, чтобы слепо доверять профессиональным заклинателям духов. Они живут за счет того, что люди всегда хотят быть обманутыми, и даже самые образованные из них с вполне простительным любопытством пытаются хотя бы за краешек приподнять покрывало над миром иным. Мне всегда было стыдно за людей, которые позволяли угощать себя по дешевке безбожными откровениями из так называемого „мира духов“. Нет, если бы я всерьез принимала подобного рода „материализации“, мой дорогой муж с полным правом мог бы рассматривать это как основание для развода. Но все услышанное нами сегодня вечером… Мы же не станем подозревать нашего полковника в том, что он нарассказывал нам небылиц или, подобно истеричному медиуму, все это тут же, на месте, нафантазировал; равно как и в случае с нашим профессором, видевшим привидение и говорившим с ним, к тому же, средь бела дня? Но даже и этих свидетелей Людвиг и вместе с ним Нелли, морщившая здесь свой заносчивый носик, не решаются признать надежными. Помогите мне, дорогой друг, образумить этих неверующих.» — «Вы сказали „образумить“, сударыня? — спросил я, не в силах сдержать улыбку. — Сделать это будет совсем непросто, так как оба ваших оппонента защищают именно разум от нападок иррациональных представлений. Могу только признаться в том, что ни минуты не сомневался, что все рассказанное обоими господами — о прекрасной Абигайль и фрейлейн Бландине — им действительно пришлось пережить». — «Я знала, — перебила меня эта живая женщина, бросив торжествующий взгляд на супруга и сестру, — вы — поэт, и поэтому должны быть на моей стороне. Вы же сами рассказывали нам удивительный случай о вашей болезни в Риме и о ее загадочных последствиях в Берлине. Да, между небом и землей действительно есть вещи…» — «Никто не станет в этом сомневаться, — подхватил я ее мысль. — Не исключая и естествоиспытателей, мыслящих не только с помощью своих микроскопов и реторт. Однако не нужно сваливать все в одну кучу. Случаи, подобные моему, уже неоднократно происходили и были засвидетельствованы таким количеством людей, что вряд ли для их объяснения не найдется, по меньшей мере, одной достоверной гипотезы. Почему бы, к примеру, не предположить наличие духовного эфира, через который — при наличии определенных условий — от человека к человеку и обратно исходят невидимые связующие нити, колебания которых, подобно световым… но мой друг Людвиг уже иронически улыбается. Я не собираюсь, дорогой друг, забираться в дебри психофизики. Я только не хочу, чтобы вы меня неправильно поняли, полагая, что я принимаю истории полковника и профессора за то, что называют реальными фактами. Безусловно, все рассказанное обоими господами, а также дамами — о маленькой Лизавете и о бедном хромом мальчике — имело место в их жизни — а точнее, в их внутреннем мире, чьи впечатления, исходящие от мозга и сердца или же от нервного центра, вследствие самообмана фантазии превращаются во внешние восприятия. Как видите, сударыня, к великому сожалению, я не могу примкнуть к числу ваших союзников. Даже если бы моя твердая уверенность в том, что жизнь не прекращается после смерти, имела под собой и какие-нибудь иные основания, то и они никак не смогли бы поколебать веры наших друзей в их видения».

Милая женщина посмотрела на меня, неодобрительно покачивая головой. Потом, сделав хорошую мину при плохой игре, сказала:

— Я вижу, что здесь все меня предали; но объясните же мне, по крайней мере, как двое здравомыслящих, умных мужчин могли стать жертвами такого грубого самообмана?

— Здравомыслящих? — пожимая плечами, сказал ее супруг. — Разве ты не слышала, что наш полковник выпил сначала бутылку легкого, a затем еще и очень крепкого, «огненного» вина? А разве молодой доктор в его зачарованном цветнике не почувствовал, что летняя жара, ароматы роз, лилий и лирическая поэзия вскружили ему голову, да так сильно, что он даже вздремнул днем в своей каприфолевой беседке? Как будто нужно иметь только сильные возбуждающие средства для того, чтобы видеть прекраснейшие галлюцинации;

— Возможно, — ответила женщина. — Но слышали ли вы когда-нибудь, чтобы визионеры или просто люди во сне галлюцинировали так подробно и связно и при этом даже узнавали о себе такие вещи, которые они никак не могли знать и которые потом подтверждались жизнью? Как мог наш профессор, которому облик и костюм тетки Бландины могли быть навеяны ее портретом, слышать из ее уст рассказ о собственной судьбе, соответствовавший неизвестным ему фактам?

— Прошу прощения, — вмешался я, — я, может быть, буду говорить очень скучные вещи. Но кто стал бы ручаться за то, что этот человек, предварительно услышав обо всем, не вставил это затем в свой сои, рассказывая его другим? Разве мы сами не замечаем иногда за собой, что при каждом новом пересказывании наши сны обрастают все новыми подробностями, так что мы сами начинаем верить в то, что все эти украшающие добавки содержались в них изначально? Со временем ничем не примечательное и даже глуповатое ночное видение перерастает в фантастическую феерию, которую сам мечтатель принимает за совершенно объективное событие. Я убежден в том, что у полковника, осушившего последний бокал, голова была недостаточно ясной для того, чтобы сразу вернуться в гостиницу. Затем он мог заблудиться и оказаться на кладбище, где, вероятно, некоторое время стоял, уставившись через ограду на освещенный луной сад, пока у него, в конце концов, не закружилась голова, вследствие чего он упал, поранив при этом губы о железные прутья ограды. Он мог так пролежать не дольше десяти минут — достаточно долго для того, чтобы увидеть сон о ночном свидании со своей бывшей возлюбленной, чей образ снова всплыл в его душе. Когда же он снова пришел в себя и стал думать о своем сне, то — совершенно без его собственного содействия — отдельные моменты этого страстного внутреннего переживания кристаллизировались в небольшой связный рассказ, так что сейчас он смог бы, не задумываясь, поклясться в невыдуманности каждой его детали. Разве не проще и не уместнее было бы, вместо веры во встающую из могилы покойницу, решившую хорошенько проучить своего неверного возлюбленного, о чьем случайном пребывании в городе она могла бы узнать, в лучшем случае, если бы мертвецы с того кладбища читали местную газету и таким образом узнавали бы о приезде в город новых людей, — разве не проще и не уместнее выглядит мое объяснение?

— Тут вы, однако, забыли упомянуть о «зримом свидетельстве» — букетике иммортелей, — которое поставило в тупик даже такого отчаянного скептика, как моя сестра, — заметила хозяйка дома:

— И ты в самом деле веришь в то, что бесплотный дух, который, в лучшем случае, мог бы приобрести только так называемое «астральное» тело, в состоянии держать в своих двух «астральных» пальцах настоящий букет цветов? — пожав плечами, спросила девушка. — Не помнишь, как ты тогда не дала договорить Людвигу, — a ведь он уже был готов разоблачить и это доказательство.

— По справедливости я должен был бы предоставить это нашему доктору, — сказал хозяин дома. — Ему ли не знать, чем разрешаются подобные комедийные интриги? Это, конечно же, не по моей части. Мне же думается, что розы в стакане с водой соблазнили горничную, убиравшую комнату, на маленькое воровство; иммортели же мог забыть на диване какой-нибудь другой человек, и полковник мог их увидеть раньше, не придав этому значения. Повторно он их увидел уже только во сне, после того как они какое-то время находились за порогом его сознания, как называет это современная психология. И вот, когда он пришел домой и нашел там не розы, a засохший букетик цветов, его фантазия скомбинировала обе эти детали с бессознательной художественной логикой развития событий, a мы теперь должны в это поверить, как в реальный факт! Что до меня — и пусть даже все мои органы чувств сговорятся против меня, — то я лишь тогда признаю цветы, которые достанутся мне в качестве «презента» от «промежуточной сферы», подарком духов, когда какой-нибудь ботаник заверит меня в том, что ничего подобного не сыщешь ни в одном земном гербарии.

— Сдаюсь, — весело воскликнула хозяйка дома, проведя рукой по разгоряченному лбу своего супруга, — но только потому, что нам пора уже, наконец, идти спать, если ты не хочешь завтра — то есть сегодня утром — пойти в свой колледж с тяжелой головой. Впрочем, тебе удалось, в лучшем случае, уговорить меня, но далеко не убедить. Давайте договоримся снова собраться здесь через сто лет в виде духов или посредством переселения душ. Тогда мы, вероятно, будем немного больше разбираться в таких вещах. Как вы смотрите на это, милый друг?

Я со смехом пообещал ей это, и теперь мне самому не терпится узнать, смогу ли я сдержать свое слово.

Несколько лет назад у меня были кое-какие дела в одном силезском городке. Уже давно собирался я заняться там уточнением нашей семейной родословной. Следы недвусмысленно вели в этот город, и на мой запрос из церковного дома поступило сообщение о том, что церковные книги второй половины семнадцатого века — по крайней мере, частично — сохранились. И вот, используя вынужденное пребывание в Бреслау, я ненадолго заехал туда.

Я представлял себе этот городок совсем крохотным и тихим. Но и здесь дымовые трубы многочисленных фабрик коптили воздух, рыночную площадь окружали многоэтажные гостиницы и солидные частные дома, а большое количество различных складов вокруг вокзала позволяло судить о наличии здесь предприятий горнодобывающей промышленности.

Когда я спросил у степенного хозяина гостиницы о пасторе, его лицо преобразилось. И по тому, как он сообщал все необходимые сведения, я с удовлетворением заключил, что священник пользуется немалым уважением у жителей всего города.

Дом пастора не прямо примыкал к дороге, а стоял несколько особняком. Летом, вероятно, он наполовину утопал в листве могучих каштанов, которые словно несли сторожевую вахту на подступах к нему; теперь же, осенью, его фасад просвечивался сквозь их поредевшие кроны. Дорога к дому была усеяна лопнувшими пустыми оболочками и зрелыми плодами, которые выуживали через забор двое уличных мальчишек, и каждый добытый каштан сопровождался торжествующим воплем, который звучал почти оглушительно в кристально-чистом осеннем воздухе.

Внешность пастора удивительно гармонировала с его уютным домом и безмятежной ясностью, разлитой во всем вокруг него. Его глаза лучились спокойной веселостью и таким душевным миром, которому неведомы ни бури, ни смятение. Он был из той породы людей, одно присутствие которых оказывает благотворное действие.

С готовностью показал он мне все нужные церковные книги, отвел место в небольшой библиотеке, примыкавшей к его кабинету, где я мог сколь угодно долго листать пожелтевшие и изъеденные червем тома, и кроме того, он как мог старался облегчить мою работу. Жена пастора, несмотря на все мои отговорки, угостила меня скромным завтраком, после чего сразу же удалилась вместе со своим супругом. Теперь я мог, наконец, осуществить свои планы. Я и в самом деле углубился в чтение: на страницах книг люди крестились, конфирмовались, затем женились, записывали своих детей и умирали. Необычно было наблюдать за тем, как мимо меня, подобно единой процессии, проходило целое поколение людей. Сплошь и рядом — имена давно умерших и забытых; имена тех, кого не знает ни один из ныне живущих. Внезапно я наткнулся на большой пробел в книге и осторожно, словно боясь побеспокоить остальных покойников, стал листать страницу за страницей.

В комнате было уютно и тепло. Книжные шкафы вдоль стен; над дверью — гравюра в пятнах от сырости; вся мебель и кресла с продолговатым подушками, явно подаренными благодарными конфирмантами, — все здесь оставалось неизменным много десятков лет и выглядело так мирно и уютно, словно в каждую вещь вселился дух хозяина дома. Неудивительно, что в такой обстановке трудно было помнить о времени.

Этим, вероятно, объясняется тот факт, что я не заметил, как быстро пролетело время, и был немало удивлен, когда кто-то из пасторской прислуги пригласил меня к столу. Слова приглашения были произнесены с такой любезной непринужденностью, что любой отказ показался бы невежливым. После еды мы еще долго беседовали, так что к своей работе я смог вернуться только ближе к вечеру. Закончив ее тогда же (кстати, безуспешно), я с удовольствием согласился побыть здесь еще какое-то время.