Чтение онлайн

Часу в четвертом следующего дня Егор нес Роме на Стремянную расшифровку диктофонной записи. Он был доволен работой — печатный текст, занимавший без малого восемь страниц, густой, крепко настоянный, разом вышибающий из механической логики дней, произвел на него впечатление едва ли не такой же яркости и силы, что и сама излившаяся из Тарарама речь. Хотя тут, на бумаге, прямое обаяние личности говорящего определенно уже было вычтено. Впрочем, только не для него. Егор, читая и перечитывая распечатку, словно слышал внутри головы голос Тарарама, накрепко запечатленный в памяти, как выжженная лазером дорожка на диске, — Егор все еще оставался в шлейфе необычайных чувств, увлекших его вчера в жаркий восторг и переплавивших в какое-то иное качество. «Как бы там ни было, — подумал он, — с пушкинской речью Достоевского вышло иначе…» Та вызвала восторг у слушателей и заметно сдулась на бумаге. Другое дело здесь. Да, здесь совсем, совсем другое… Взять хоть начало: «Любить родину — духовное состояние народа. Но когда нет осознания истинной цели, достойной называться этим словом, неоткуда взяться и ощущению справедливости порядка, охраняющего мир без цели». Или вот это: «Реальность, за которую так принято цепляться, — сумасшедший дом. И что проку в дипломированном главвраче, если хозяин этой психбольницы и самый буйный ее пациент — одно лицо. Я говорю о дьяволе». Или вот: «Важнейшее устремление человека, сотканное из любви и света, — спасение души и восхождение в жизнь вечную. Значит, и государство имеет смысл лишь тогда, когда создает, поддерживает и защищает тот уклад общественной жизни, который наилучшим образом открывает путь этому устремлению. Не подменяя собой Царствие Небесное, государство должно стоять на принципах, отвечающих Божьим заповедям. Цель народа — построение такого государства, а его долг — неприятие государства иного». В возбужденных раздумьях Егор не заметил, как оказался возле Роминого дома. Путь от Казанской до Стремянной улицы он словно бы прошел в тумане.

Во дворе Егор взглянул на знакомые окна и увидел цикламен. Что ж, он тоже был не прочь отметить это дело — в конце концов не каждый день приходит людям весть об общем долге. Развернувшись, он отправился в ближайший магазин — на угол Владимирского и Графского.

Перед Невским, как обычно, Владимирский проспект стоял, запруженный машинами, так что Егор безо всякого риска миновал его в неположенном месте. Скромных средств, какими располагал студент из семьи с весьма средним достатком (в июле Егор собирался устроиться продавцом-консультантом в магазин, где торговали музыкой и видео, но вакансия ушла, а нового места он уже не искал — одолели события), как раз хватило на бутылку водки и банку правильной сайры шикотанского островного рыбокомбината (тихоокеанская сайра с подмосковным или калининградским адресом на жестянке — нездоровая фантазия). Не помешала бы еще и половинка хлеба, но деньги кончились, а хлеб, пожалуй, мог найтись и в доме Тарарама. Там же могли найтись и водка, морс, «Ессентуки», разнообразные закуски — Рома не пил один, и цветок в окне означал вовсе не страстное «неси!», а извещал, что собутыльнику здесь будут рады. Егор это знал, но не любил халяву.

— Меня не оставляет тревога, — признался Тарарам, пропуская Егора в кухню. — Такое чувство, словно вокруг сырая темнота, в которой затаились огромные пиявки. И они выжидают. Выжидают момента, когда ты отвлечешься, забудешь про них, чтобы в этот миг и напасть.

Радостное возбуждение переполняло Егора, он чуть не приплясывал на ходу.

— Брось! Что еще за пиявки? Ты сделал черт знает какое дело! Отлично сделал! Никто бы так не смог. Я же все записал — вот, смотри. — Егор протянул страницы распечатки. — Теперь это надо как-то донести до всех, до всей России — опубликовать, поставить на сцене, прочитать по радио, экранизировать, вывесить в Сети, положить на музыку, и пусть под эту ораторию вертится юлой на льду Ягудин…

Тарарам взял бумагу, спокойно, без нетерпения и жара, что Егора несколько задело, посмотрел на черные буквы.

— Водку в морозильник брось, а оттуда достань холодную, — распорядился хозяин.

Пока Егор исполнял поручение, Рома бегло пробежал глазами несколько страниц.

— Я все помню, — сказал Тарарам. — И даже могу немало к этому добавить. — Он отложил распечатку, поставил на стол миску с обжаренными баклажанами, горку малосольных огурцов на блюдце, ржаной хлеб. — Но зачем же экранизировать? Разве мы революционная ячейка и наше дело разбрасывать в толпе листовки?

— А как тогда? Это ведь и есть то самое… песчинка, вокруг которой нарастет кристалл! И слуги, занявшие хозяйские места, ничтожества, втайне сознающие свое самозванство, поймут, что господа вернулись!

— То-то и оно, дружок, — нахмурил брови Тарарам. — Опять борьба за место под луной и право крутить туда-сюда баранку. Уволь. Пошлость — это и есть повторение, сто раз пережеванная жвачка, выдаваемая за только-только снятый со сковороды лангет.

Егору показалось, Тарарам не понимает, что в действительности случилось, и говорит о чем-то другом — не о том.

— И что же, по-твоему, нам делать?

— Вспомни — мы ведь просто хотели внутри испорченного, как съеденный червями гриб, мира сложить свой мир, свой спасательный челнок, и жить в нем по принятому нами в полном согласии закону. — Рома наполнил рюмки. — Для этого вовсе не надо предавать закон нашей жизни гласности. То есть его не надо навязывать. Но и конспирации тоже никакой. Слух, передаваемый из уст в уста, покрытое туманом, неафишируемое братство — все это гораздо привлекательнее резво внушаемых догм самой спасительной истины. Потому что внушаемой истине внемлют, а после спрашивают: «Кто это сказал? Разве он святой?» — Тарарам призывно поднял рюмку. — И самое главное, навязывая кому-то что-то, даже штаны голому, мы становимся мудозвонами, влезающими в чужие дела. А хуже этого — только поданная к столу селедка с ананасами. Говорить надо лишь с теми, кто пришел сам, пришел, ведомый беспокойством сердца, узревшего порчу мира, — мир должен быть светел, а он темен, должен дарить любовь и радость осмысленной жизни, а он ссыт тебе в глаза и говорит, что это нектар богов. Словом, нужна встречная работа души — пусть люди сами потянутся к новому закону. Тогда он победит.

— Думаю, у многих бы перевернулась жизнь, дай им возможность прочесть то, что на этих страницах. — Егор, чуть расплескав содержимое, указал рюмкой на лежащие с краю стола листы бумаги. — Я испытал это на себе.

— Без встречной жажды это случится ненадолго. Пройдет день-два, неделя или месяц — их жизнь перевернется вновь. — Буднично, совсем не так, как виделось Егору, они выпили, закусили малосольным огурцом, и Тарарам продолжил: — Люди разучились оставаться верными обретенным принципам. Они каждый день ждут чего-то, что придет на смену тому, чем они восхищались вчера. Чехарда идей и мнений принята за правило. Новизна уже составляет едва ли не главную часть потребительской стоимости товара, теперь новизна определяет и ликвидность идей. Это называется «следовать духу времени».

«Снова говорильня, — подумал Егор. — А когда же будет действие — большое, захватывающее, страшное?» Хотелось действия — чесались руки. На всякий случай он спросил:

— Значит, побоища не будет?

— Нет. А если и будет, то не сейчас.

Егор положил себе на тарелку баклажанов и ломтик сайры из банки — с самого утра он был так увлечен расшифровкой диктофонной записи, что забыл пообедать.

— Бог навстречу… — Егор разочарованно махнул рукой и налил по второй. — Веди нас в новый мир так, как считаешь нужным. Теперь мы, как утята за утицей, пойдем за тобой куда угодно. Я думаю, даже глухой охранник готов ради тебя устав нарушить и оставить пост.

Чокнулись, и Тарарам слабо улыбнулся — впервые с того момента, как пришел Егор.

— И все-таки, — орудуя в тарелке коркой хлеба, вернулся к началу разговора Егор, — как-то же нужно возвестить, что общий долг уже нагрянул. Что он изречен, и всякий жаждущий может припасть к скрижалям. Спокойно возвестить — неназойливо, но определенно.

— Пожалуй, нужно, — согласился Тарарам. — Ты ведь, дружок, мою речь набил, и она у тебя на флэшке, верно? Может, в блоге у записного умника подвесить ее в качестве коммента в рамках какой-нибудь подходящей полемики, как анонимный документ, как шило в жопе, как нонсенс, как образчик извращенной мысли, наконец? В таком, знаешь, популярном блоге, с большой подпиской, чтобы волны покатились. Типа, появились новые трихины… — Рома задумался и помрачнел. — Надо бы сейчас сорваться с места и уехать. Поколесить на двух машинах по стране. Я как раз сегодня из «Незабудки» уволился, последнюю спам-рекламу отправлю — и свободен… Во время этих первых волн хорошо бы исчезнуть, выйти из фокуса. Стражи бублимира не дремлют. Мне кажется, мы уже в опасности. Еще толком не начав, не обозначив границы той капсулы, за которой бублимира больше нет, мы уже вызвали раздражение в этом студне… Странное чувство.

Посмотрев внимательно на Тарарама, Егор сообразил, что в своем возбуждении, в своей радостной эйфории не заметил, как осунулось, посерело его лицо и уныло опали плечи.

— Ты не оправился еще после вчерашнего кульбита. У меня, знаешь, до сих пор локоть болит. А ты… Тебя так плющило, что ты чуть ключ мне не перекусил…

— Не в этом дело, — скривил в досаде губы Тарарам. — Не в припадке. Я чувствую, что здесь сыро, темно и полно огромных пиявок. А там, в том мире, я этого не чувствовал. Потому что пиявок там нет. Может ведь такое быть? Я чуть не ушел туда. Я понимал, что ухожу, и хотел этого… Если бы вы меня оттуда не выдернули, я бы ушел совсем, до конца. Еще бы немного — и ушел. Зачем вы меня выдернули?

У Егора вилка с баклажаном застыла возле рта — такого оборота он никак не ожидал.

Катенька была готова бросить все и мчать за Ромой на край света, в полярные льды, к морскому царю в батискафе на дно пучины, прямиком к махатмам в Беловодье. «Тарарамушка, — то и дело повторяла она про себя, — милый…» Отправиться маленьким караваном на двух машинах по стране — отлично! Тем более что и бросать в конце каникулярного июля было нечего. Это Катеньку немного расстраивало. Ведь ее, исполненную любви и жертвенности, не задержала бы никакая преграда, явись она как снег на голову. Должно быть, обязательно должно быть в беззаветном поступке любви какое-то преодоление. Без него — нельзя, без него, если угодно, — просто неприлично. Однако в действительности преграды не было. Хоть пропадай. Но Катенька была готова смириться даже с этим — что делать, раз уж так устроил Бог.