Чтение онлайн

— Нет, нет, не ревнуй, Самуил, ты знаешь, что я люб­лю тебя. Кто же может вытеснить тебя из моего серд­ца? — утешала его Валерия.

Но видя его мрачность и задумчивость, она накло­нилась и провела цветком по его щеке. Самуил глубоко вздохнул.

— Милая Валерия, я более тебя испытал пагубную силу светских предрассудков,— сказал он печально.— Ты сама, когда не знала, что я еврей, любезно отнеслась ко мне, пока Рудольф одним словом не заставил тебя измениться.

— Зачем ты мучаешь меня, да еще в такие минуты, когда я думала, что мы будем вполне счастливы! Я ви­жу, что ты не простил тех слов, которые мне внушала моя гордость и это служит тебе основанием бояться моей неверности! Но ты забываешь, жестокий человек, что в твоих руках честь моей семьи? Разве я полюбила бы тебя, если бы ты не отнесся ко мне враждебно и всеми способами заставил меня тебе покориться? Тем не менее, твоя пленница стала твоей союзницей.

— Не напоминай мне этого никогда, Валерия,— ска­зал молодой человек, тяжело дыша.— Ужасной угрозой я приковал к себе женщину, страшно любить и чувство­вать, что тебя ненавидят, презирают. Я никогда не за­буду кровного оскорбления, нанесенного мне тобой, когда ты мне сказала прямо в лицо, что мое происхож­дение внушает такое отвращение, которое не может уничтожить никакое крещение. Как же не бояться, что эти предрассудки и тзоя врожденная гордость не заста­вят тебя стыдиться за твой выбор? Свет не будет знать, что сперва ты хотела принести себя в жертву своей семье. Останешься ли ты тверда, если тебя будут окру­жать поклонением, если какой-нибудь гордый аристо­крат сложит к твоим ногам свою любовь и имя, до­стойное тебя? Поклянись мне остаться верной, несмотря на искушение, не красней за мое происхождение, а я буду спокоен и постараюсь подавить адское чувство ревности.

— Боже мой! Какой же клятвы ты хочешь от ме­ня? — спросила Валерия в сильном смущении.

Самуил поднял глаза к солнцу, лучи его играли на траве у их ног.

— Взгляни. Это солнце озаряет равно всех людей, без различия расы и вероисповедания, оно создано бо­гом, который — наш, равно как и ваш, и только люди жадные, гордые и завистливые, по своей взаимной не­нависти, делят его, чтобы вернее разрушить гармонию природы, которой управляет единая воля. Валерия, этого единого бога я призываю в свидетели твоей клят­вы, и если ты мне изменишь, пусть это солнце, озаряю­щее нас в эту минуту, будет тебе всегда живым упре­ком и осуждением твоего поступка.

Она слушала дрожа и бледнея.

— Жестоко с твоей стороны так мучить меня, но я клянусь остаться тебе верной, не стыдиться тебя, и если я изменю своему слову, пусть глаза мои больше не увидят солнечного света.

Последние слова ее были заглушены рыданиями. Слезы любимой женщины испугали и произвели силь­ное впечатление на Самуила, он побледнел и, упав на колени к ногам Валерии, покрывал поцелуями ее руки, просил у нее прощения, упрекал себя, что увлекся свои­ми мрачными предчувствиями до того, что огорчил ее.

— Хочешь, чтоб я осталась? Я скажусь больной и не поеду на свадьбу, если это может тебя успокоить,— сказала она вдруг.

— Нет, нет. Теперь я прошу тебя ехать, забыть мою безумную ревность, и в доказательство твоего полного прощения взять вот это.

Самуил вынул из кармана красный сафьяновый бу­мажник и подал его невесте.

— Что это значит? Что в этом бумажнике? — спро­сила с удивлением молодая девушка.

— Это значит, что я хочу, чтобы ты была весела, чтобы никакая мучительная забота относительно твоего отца и брата тебя не тревожила. В этом бумажнике все их обязательства, они мне больше не нужны, так как ты отдала мне свое сердце.

— Возьми их назад, умоляю тебя, отдай их после от­цу, как было условлено,— сказала Валерия, бледнея от волнения.

— Нет, любовь не нуждается в материальных око­вах, и меня ужасает мысль, что ты все еще находишься под гнетом твоего самопожертвования. Ты поклялась мне в верности, и я верю тебе, как самому себе. К чему же эти бумаги? У меня было желание приобрести тебя, а гибели твоих родных я не хотел; я стану спокойнее, сильнее, когда у меня не будет против тебя иного ору­жия, кроме твоей любви, иного ручательства, кроме твоего честного сердца.

Побежденная, растроганная этой слепой верой и бес­предельной нежностью, отражавшейся в глазах Самуила, все еще стоявшего перед ней на коленях, Валерия обвила руками его шею и прошептала взволнованным голосом;

— Я беру эти бумаги, но не уничтожу их, всю жизнь я буду их беречь в память этой минуты, когда ты отве­тил на наши оскорбления и презрение своим велико­душным доверием.

— Что говорить об оскорблениях? Все забыто, все сглажено этой минутой, минутой невыразимого счастья,— сказал Самуил, прижимая ее к сердцу и це­луя ее пушистые волосы.

Настало короткое молчание. Оба они верили, что достигли совершенного счастья, фата-морганы ослеп­ленного сердца человека, который воображает, что мо­жет нащупать то, что видит глаз, а между тем это лишь неуловимый призрак...

Заметив, что Валерия дрожит, Самуил поборол вол­новавшие его чувства и, сев рядом, весело сказал:

— Когда ты вернешься обратно, мы непременно должны встретиться в этом же месте. Я не предпола­гал, что эта проселочная дорога внушит мне такое поч­тение; но теперь каждый раз, когда я буду в Рюденгорфе, я обязательно стану ее посещать. Дай мне на память эту гирлянду васильков, которая так идет те­бе, или подожди немного, это будет еще лучше.

Он вынул из кармана записную книжку и карандаш, попросил ее не шевелиться и через несколько минут по­казал ей эскиз, прекрасно удавшийся.

— С этого я сделаю твой портрет масляными крас­ками,— сказал он улыбаясь.— Время пройдет скорее, ког­да у меня перед глазами будет всегда твой чудный образ.

— Ах, какая хорошая мысль и как этот набросок похож,— воскликнула Валерия, хлопая в ладоши.— Ка­кой ты милый! Но пора расставаться. Антуанетта и моя камеристка, верно, ждут меня, я едва успею переодеться в дорожное платье. Иди теперь к отцу и постарайся нас проводить, я хочу видеть тебя до последней минуты.

— Желание, волшебная фея, будет исполнено. Я са­жусь на лошадь и совсем прилично въеду по большой аллее,— смеялся Самуил, с комическим почтением от­вешивая ей поклон.

— До свидания. А венок я тебе пришлю.

Когда Валерия, раскрасневшаяся и улыбающаяся, пришла к себе в комнату, горничная доложила ей, что Антуанетта уже одета и ждет ее в саду.

— Я запоздала, собирая цветы. Скорей дай мне, Марта, дорожное платье и затем уйди, мне надо еще на­писать письмо.

Она спрятала в дорожный несессер красный сафьяно­вый бумажник и наскоро оделась. Затем она сбегала в комнату Рудольфа, сняла свой висевший над его письмен­ным столом миниатюрный портрет, сделанный в Ита­лии, положила в ящик вместе с гирляндой, приложила к этому золотой крест на тонкой цепочке и записку сле­дующего содержания:

«Я получила этот крест в день моего первого при­частия, теперь он будет твоим крестильным. Пиши мне на имя Рудольфа и пришли мне твой портрет. Я буду, отвечать через брата».