Чтение онлайн

Комиссар однажды поймал нас, как говорится, с поличным. Случилось это неожиданно. День был нелетный. В такие дни теперь мало кто следил за нашим временем. После построения мы обычно часа два тренировались в радиоклассе по «морзянке» и возвращались в общежитие. Там каждый занимался своим делом. Не помню, по какому случаю это было задумано, но летчики Савин и Николаев решили в этот день преподнести нам сюрприз. Они вернулись в общежитие раньше и, наполнив графин водкой, к нашему возвращению выставили его на стол. И тут вдруг, за нами же следом, зашел комиссар. Графин со стаканом так и остались на столе, за который как раз и сел Лебедев. Немного посидев и поговорив с нами, он перед уходом, к ужасу всех, вдруг налил из графина целый стакан. Мы молча наблюдали, что же будет дальше. «Голуба моя» выпил полный стакан нашей «воды». Но даже не поморщился. Повернулся и, не сказав ни слова, направился к выходу… Никто теперь не сомневался, что завтра на построении нас постигнет «великий разнос» с соответствующими «оргвыводами». Но, к нашему удивлению, ни завтра, ни послезавтра никаких разговоров об этом не было. А «оргвыводы» все-таки были: более строже стал наш распорядок дня, усилился контроль за нашими занятиями.

Но вскоре программа ввода в строй молодых летчиков была выполнена, и нас из общежития расселили по квартирам.

Получилось так, что я теперь жил со своим командиром Николаем Гастелло в одном доме, в одном подъезде и на одном этаже. Гастелло был семейным. Жена моего командира, Анна, была аккуратная, хозяйственная женщина. На вид она казалась немного старше Николая Францевича. У них был маленький сын Витя, он еще с трудом поднимался по лестнице, но резво бегал и играл во дворе у нашего четвертого подъезда. В одной квартире с Гастелло жил Костя Иванов, он занимал одну комнату, а Николай с семьей — две. Меня поселили в маленькой комнате, такой же, как у Кости, в квартире напротив. Здесь жил со своей семьей командир третьей эскадрильи Борис Захарович Зумбулидзе. Дочка Зумбулидзе, маленькая Беллочка, любила рассказывать сказки. При этом она так забавно шепелявила, что нельзя было не рассмеяться. Беллочка пользовалась во дворе всеобщей любовью, и с особой завистью посматривала на нее жена нашего штурмана Рая Скорынина.

Я нередко допоздна засиживался у Гастелло. И Костя, и Николай любили шахматы. Учились мы играть и на баяне. Николай разучивал песни по нотам, я играл на слух. Я никогда не видел своего командира скучающим. Он всегда был чем-то занят: много читал, помогал жене по хозяйству. В квартире у них меня поражали чистота и порядок. Николай сам мастерил игрушки для сына. На Витином «аэродроме» стояли самолеты чуть ли не всех типов, по краям размещались поезда, автомашины. После работы и по воскресным дням семью Гастелло часто можно было видеть во дворе, на улице. Они втроем ходили в кино, садик, зоопарк и часто посещали стадион нашего городка. Здесь по выходным проходили разные соревнования. Особенно остро проходила обычно борьба между женскими волейбольными командами. Но самой большой популярностью в бригаде пользовался футбол. На игры собиралось столько болельщиков, что на стадионе не хватало мест. Мальчишки залезали на парашютную вышку, на деревья. Ворота команды нашей бригады защищал Николай Гастелло. Он был капитаном команды и любимцем публики.

…Вскоре мы узнали, что наша ростовская бригада должна участвовать в первомайском воздушном параде в Москве. Все дни были заняты подготовкой к этому ответственному заданию. 28 апреля бригада перелетела в Воронеж. Оставшиеся два дня ушли на окончательное уточнение расчетов, всех деталей полета. Наши корабли должны появиться над Красной площадью в 10 часов 50 минут. До этого перед мавзолеем Ленина торжественным маршем пройдут пехотинцы, кавалеристы, артиллеристы и танкисты.

…Утро Первого мая 1936 года, как по заказу, было ясным, солнечным. На аэродроме — сплошной гул моторов. Одни самолеты, взлетают, другие выруливают, третьи дожидаются очереди. Наш экипаж также готов к взлету. Николай Францевич, как и все мы, следит за сигналом ведущего. Вот и сигнал. Командир опускает очки на глаза, правой рукой прижимает штурвал к себе, левой увеличивает число оборотов моторов, и самолет начинает разбег. Отрываемся мы одновременно с нашим ведущим — Сергеем Андреевичем Новиковым. Проходит несколько часов, и взгляду открывается Москва. Корабли смыкаются плотным строем, они видны и справа, и слева, оглядываюсь назад — нет им конца. Каждый экипаж строго выдерживает интервал. Нервы у всех напряжены до предела. Внизу столица, Красная площадь, откуда за нами наблюдают миллионы, глаз.

— Сердце наполняется гордостью. Хочется от радости громко запеть. Вдруг к горлу подкатывает твердый ком, глаза становятся влажными. В какой-то короткий миг я вновь вижу себя босоногим мальчишкой-пастушонком, вспоминаю тяжелое голодное детство. Как я мечтал тогда стать летчиком… И вот мечта обрела крылья, я веду тяжелый четырехмоторный корабль над Москвой, над Кремлем. Я — пилот страны Советов! Как хочется посмотреть вниз, хотя бы взглядом поблагодарить тех, кто стоит сейчас на трибунах, за то, что сотни таких же оборванных, голодных мальчишек, как я, смогли стать настоящими людьми.

…Миша Скорынин записывает в бортжурнале время прохождения над Красной площадью — 10 часов 55 минут. Не меняя курса, мы идем обратно на Воронеж.

Вечером в Воронеже для нас был устроен праздничный ужин. У всех чувствовалось приподнятое настроение, за столами ни на минуту не умолкали смех и шутки. Летчики, штурманы, борттехники — все сгруппировались как-то стихийно по эскадрильям. «Это и есть наша боевая семья», — думал я, наблюдая за ставшими мне близкими и родными лицами товарищей. Вот невозмутимый Сушин, родом из города Шуи Ивановской области, до авиации работавший в цирке, дальше — мой добрый и строгий учитель Николай Гастелло, тут же рядом старый холостяк Федя Алексеев, остряк и балагур Костя Иванов, бывший молотобоец Коваль, недавние мои однокашники по летной школе Георгий Плешаков, Митя Кондаков, Саша Трутнев, Аркадий Разин, Вася Сомов, Сережа Дрешин и многие другие. Тосты произносились один за другим: за Коммунистическую партию, за Советское правительство, за Родину, за авиацию и летчиков… Расходились поздно, завтрашний день был выходным. Последний тост предложил Николай Гастелло: за дружбу народов — за русских, белорусов, украинцев, грузин, чуваш, представителями которых мы были сами, за то, что если придет время драться с врагом, не щадя себя, стоять всем за одного и каждому — за всех.

Мы хорошо понимали: время это не заставит себя долго ждать. Слишком много было у Советской власти врагов. Каждый из нас твердо знал, что рано или поздно нам придется с ними столкнуться лицом к лицу в жестоком и смертном бою. И мы готовились к этому.

Я по прежнему летал в экипаже Гастелло. Некоторое время мы находились под Воронежем, потом перелетели в лагерь под станицей Крымская, но постоянной нашей базой оставался Ростов. Время, казалось, бежит слишком быстро: его всегда не хватало. Командирская учеба, полеты и днем и ночью, упражнения по воздушной стрельбе и бомбометанию, парашютные прыжки, работа на материальной части, общественные дела — словом, каждая минута была на счету. Много раз участвовали в летно-тактических учениях, которые обычно проходили ночью, выбрасывали в каком-либо «заданном районе» массовый воздушный десант. Нередко находились в воздухе по восемь-десять часов в сутки.

Наши машины — воздушные корабли ТБ-3 конструктора А. Н. Туполева, экипаж которых состоял из восьми человек, — в тот период представляли собой последнее достижение авиационной техники и перед другими самолетами подобного класса имели преимущество в скорости, продолжительности полета и бомбовой нагрузке. Но они требовали от летчика знаний, навыков, умения управлять. И в том, что я за кратчайший срок был подготовлен для полетов в сложных метеорологических условиях, хорошо водил корабль ночью и в облаках, была большая заслуга моего учителя и командира Николая Гастелло. В нем превосходно сочетались такие главные качества любого командира, как умение доверять и требовать, быть для подчиненного и начальником и другом.

В полете и в мирное время случается всякое, всего заранее невозможно предусмотреть, особенно молодому летчику. Любая мелочь может привести к крупным и непоправимым ошибкам. Поэтому жизнь летчика — это постоянная учеба, в которой накапливается опыт. Не раз, оказавшись вдруг в каком-либо трудном положении, я замечал на лице командира дружескую улыбку, и от взгляда его становилось как-то неловко за свое незнание простых правил летной практики, хотя он ни словом не упрекал меня. Нередко приходилось нам встречать рассвет в воздухе. Зрелище это очень красивое. Видишь, как над горизонтом восходит уже огненно-красное солнце, знаешь, что на земле сейчас пробуждается жизнь. Вот Гастелло снял ноги с педалей, он отдыхает — корабль веду я. Монотонно гудят моторы, погода хорошая, самолет идет устойчиво, и управлять им легко. Но от долгого сидения в одном положении, от бессонной ночи в теле чувствуется усталость, слипаются глаза. Вдруг замечаешь, что ровный гул моторов временами будто исчезает и потом наплывает снова. Ясно, что это пытается одолеть тебя сон. Затем неожиданно видишь, что корабль идет с креном и скорее выравниваешь его, а сам косишь глаза на Гастелло: не заметил ли оплошности? И, конечно же, заметил, но не подает виду, только улыбается, а мне делается неловко, я сержусь на себя, и сон на некоторое время пропадает.

И еще одна черта, которая мне очень нравилась в характере моего командира и которой я стремился подражать, — это скромность. Летая с Гастелло, я как-то незаметно пришел к убеждению, что настоящий летчик это тот, кто никогда не стремится чем-либо выделиться среди товарищей, не любит рассказывать «а вот со мной был случай» или как-то подчеркивать, что он — орел, видавший виды человек. «Орлом», хозяином положения Гастелло был в воздухе. А на земле он оставался для всех хорошим товарищем и скромнейшим человеком. Он был общим любимцем, особенно для всех наших болельщиков футбола. Когда команда летчиков покидала после матча поле, ее провожали восторженными аплодисментами, цветами. А мальчишки, взахлёб комментируя «острые» моменты игры, хвастались друг перед другом: «А ты знаешь капитана команды? Это тот, который стоял в воротах, Николай Гастелло! Я знаю его!» В обращении с людьми, членами экипажа и вообще с кем бы то ни было, Николай оставался всегда вежливым, тактичным.

В учебе, тренировках проходили дни, месяцы. Но как бы ни поглощали время полеты, подготовка к ним и все, что связано со службой, для нас, молодых летчиков, в жизни оставалась еще уйма интересного. Мы часто ходили в кино, в драматическом театре восторгались талантом Марецкой, Орловой, Утесова, приезжавших в Ростов на гастроли. Нравилось нам бывать в городском парке имени Ленина. Каждый выходной, искупавшись в Дону, мы шли туда, как говорили сами, на людей посмотреть и себя показать. Что уж скрывать, больше всего здесь нас привлекали девушки — стройные, смелые, умевшие со вкусом одеваться красавицы-казачки. Да и они, как нам казалось, не очень сторонились нас, молодых летчиков.