Месть из прошлого
Шрифт:
Я бегло просмотрела напечатанное.
– Это все? – разочарованно спросила я. – Может, переводчик что-то не так понял?
Мур забрал мятые листки.
– Не похоже, что убийства произошли из-за этой информации, – протянул он.
– Может, здесь засекреченный шифр и нужно читать каждое второе слово или вообще читать справа налево? – предположила уныло я.
– Можно попробовать, но сомнительно.
Мур еще раз просмотрел листки и прочитал вслух:
«Поведаю тебе о том, что может выдержать слабая женщина, и о том, чего не сможет выдержать сильный мужчина…
В Самборе в доме отца моего, пана Мнишеха, жил с юных лет царевич Димитрий, с которым воспитывали нас вместе и за которого вышла я замуж в семнадцать лет…
Обручение наше в Кракове пало на ноябрь месяц, 12 числа, 1605 года, 8 же мая 1606 года бракосочеталась я с царем московским Димитрием Иоановичем в Москве…
При рождении нарекли меня Марианной, и муж мой так называл меня, но крестили в Московии по православному обычаю пред венчанием на царство и дали имя Марины в честь великомученицы христианской пресветлой Марины…
Отец мой, славный пан Мнишех, любил меня крепко и не хотел отпускать в Московию, но сдался на горячие мои мольбы. И плакал при расставании и целовал меня…
В Москве пред венчанием посетили мы инокиню Марфу и она целовала меня и благословляла меня и сына своего Дмитрия Ивановича. Оставались мы у нея несколько часов и привечала она нас ласково и угощала превкусно…
Жили мы в миру до бунта боярского, страшного и потом бежали с мужем моим, Великим Государем, и много тяжких дней имели…
Желанный и долгожданный сын наш родился в холодном декабре 1610 года и нарекли мы царевича Иоанном в память о великом царе Иоанне Васильевиче и великом царе Иоанне Иоанновиче…
По великой Божьей милости муж мой боярские бунты укротил, и вернулись мы в Москву престольную. Но сильно здоровье подорвал мой горячо любимый муж, пресветлый царь Димитрий Иоанович, и заболел недужно и говорил мне при прощании: «Не плачь обо мне, голубка моя, но позаботься о сыне нашем и наследнике».
Не успела слез осушить я после кончины любимого моего мужа, как отобрали сына моего единственного и заточили меня в Кремлевских палатах, а сына не знаю где…
А быть ли мне убитой в Москве ли в Коломне ли или Калуге, про то мне не ведомо…
И вспомнила я, что когда покидала отца и родину, то сказала мне одна гадалка при прощании и про то не знал отец мой любимый, а знала только сестра Урсула, которая клятвенно обещала мне на Святом Распятии никому о том пророчестве никогда не говорить… Лететь, тебе, светлая пани, в обе стороны с двуглавым орлом, а игла державная сквозь глаз твой пройдет…»
– Это все? – разочарованно спросила я. – Похоже на подделку.
– Нет, не все, – и Мур протянул еще несколько помятых листков в каких-то жирных пятнах.
– Ты, что гамбургеры в перевод заворачивал?
– Читай давай, – разозлился Мур.
«О Пресветлой Великомученице Марине, именем которой меня нарекли при православном крещении, рассказывала мне Ирина…
Как жила Марина беззаботно с отцом-матерью, людьми знатными, но язычниками.
И как однажды, услышав весть правдивую об Иисусе Христе, захотела принять христианство, и как отец-идолопоклонник преследовал ее за желание сильное, нерушимое…
И как встретил ее в поле преследователь христиан военноначальник Антиноха, жестокий Олимбриус… И поразился Олимбриус чрезвычайно красоте Марины, и решил, что непременно должен жениться на ней. А что верит она, то думал, легко сможет убедить оставить христианскую веру.
Привел он ее к истукану каменному и приказал воскурить жертвенный огонь. Но ответила Марина жесткосердному Олимбриусу:
– Верую я в Отца и Сына, и Святого Духа, Троицу Единородную и не могу поклоняться идолам так же, как преклоняюсь я Богу нашему…
Обуяла тогда Олимбриуса невероятная злоба, и велел он солдатам своим избивать девушку веревками на площади пред собравшимися праздными гуляками…
Били ее, мученицу, весь день…
Когда же милосердная ночь раскрыла над ней свое крыло и ушли мучители, овладели Мариной страх и уныние. Но через боль продолжала она молиться Богу нашему Единственному и Всемогущему…
И наступило раннее жаркое июльское утро, и увидел с изумлением пришедший на площадь Олимбриус, что следов от побоев на теле Марины не осталось… И закипела ненависть в груди его, и приказал он жечь огнем страдалицу…
Молилась громко Марина, чтоб дал ей силы Творец выдержать испытание и чтобы стала она достойной Святого Крещения, которое приняла из рук Господа…
Засмеялся злобно Олимбриус и решил утопить Марину, раз ей так нравится вода…
Выполняя приказ начальника, потащили солдаты Марину в воду…
И со страхом увидел народ, что белая голубка взлетела над головой Марины и вышла она из воды без единой раны, как будто тех и не было никогда на теле ея…
И упал весь народ в едином порыве, и возопили люди… Веруем в Бога Единородного и хотим быть христианами…
Взбесновался Олимбриус, и по приказу его отсекли Марине голову мечом острым, и в тот же день пятнадцать тысяч вслед за ней уверовших в Господа, казнил он лютою казнию…»
– И что? – спросила я, когда закончила чтение.
– Ничего, – перелистывая тоненькую книжицу, пробормотал он. – Просто совпадает с версией нашего толстяка-историка из Анахайма.
– Может, Эд читал дневник и выстроил версию, опираясь на сведения из него? Хотя, если предположить, что рассказ о святой Марине аллегоричен с жизнью Марианны Мнишек, то Эд позволил себе некоторые вольности и зарезал Марину ножом, – напомнила я Муру.
– Спицей, – поправил недовольно Мур, хмуро перелистывая смятые листки. – А почему она называет инокиню Марфу матерью Дмитрия? Если я правильно понял Эда, инокиня Марфа приходилась матерью Михаилу Романову…