Чтение онлайн

Все — к черту, Ирма! Грош цена науке, если не можешь вернуть к жизни того, кого любишь. Я хочу умереть, Ирма, — голос ее дрожал. — Как можно скорее. Я хочу встретить его на небесах. Я хочу снова быть с ним, — слезы потекли по бледным впалым щекам. — А знаешь, — она вдруг улыбнулась сквозь них, светло, радостно. — Знаешь, каким он был, когда был маленьким? У него были такие смешные ручонки… — слова будто застряли у нее в горле. Она поперхнулась, закашлялась, сжалась в комок. Ирма порывисто обняла ее:

— Маренн, дорогая, не надо, — уговаривала она. — Не надо. Ну, я прошу тебя, — и сама плакала, не скрываясь.

Маренн дрожала. Ее бил озноб, кожа покрылась мурашками.

— Он погиб ни за что, Ирма, — говорила он теперь быстро, будто боясь, что не успеет досказать свою мысль. — У него не было идеи. Ему были не нужны эти проклятые восточные территории. У него не было ненависти к славянам. Они ничем не мешали ему. Он даже не был немцем. Ему вполне хватало жизненного пространства. Он погиб просто так, Ирма, зазря, за компанию…

— Тише, Маренн, — предупредила ее подруга, оглянувшись на дверь, — тебя могут услышать. Здесь же много… Ты знаешь.

— Мне все равно, — Маренн упрямо мотнула головой, — теперь мне все равно. Я могу вернуться в лагерь. Мне все равно, где умирать, на больничной койке или на нарах…

— Маренн, — с упреком воскликнула Ирма, — у тебя же Джилл! Как же ты можешь говорить такое или даже думать?!

— Да, конечно, Джилл, — Маренн поморщила лоб, как будто вспоминая, и вдруг обеспокоенно спросила:

— Она ела? Позвони домой, скажи, там, на кухне, в шкафу овсяные хлопья, с орехами, с изюмом и шоколадом. И джем. Надо все это перемешать. Джилл любит так с кофе…

— Она у тебя прямо как королевская особа, — улыбнулась Ирма. — Ты избаловала своих детей. Они у тебя и едят-то не как все люди. Орехи, изюм, шоколад… Да еще перемешать с джемом… Я тебе удивляюсь, — призналась она. — Когда ты только успеваешь мешать орехи с шоколадом? Ладно, скажу сейчас де Кринису, — она встала и направилась в холл, оставив Маренн одну. Закрыв лицо руками, та содрогнулась и протяжно, по-звериному застонала в подушку — теперь наконец она могла позволить себе оплакать своего мальчика вволю.

Еще находясь в клинике, Маренн не переставала теребить де Криниса, чтобы он разыскивал Фрица Зеллера — командира экипажа, в котором служил ее сын. Наконец Макс сообщил ей, что лейтенант Зеллер — ему присвоили офицерское звание, — находится в одном из госпиталей на территории Польши. Маренн тут же попросила профессора подготовить все документы для того, чтобы перевести Зеллера в Берлин.

С большим волнением Маренн ожидала этой встречи. Она надеялась, что командир экипажа расскажет ей подробности о гибели Штефана. Но когда его доставили, оказалось, что лейтенант до сих пор находится в тяжелом состоянии и ему требуется интенсивное лечение. По мнению врачей, лечивших Зеллера в Польше, как следовало из документов, доставленных в Берлин сопровождавшей медсестрой, Фриц Зеллер был приговорен к инвалидности. Об этом уже сообщили его семье.

Медсестра передала Маренн письмо от жены лейтенанта, которая отказалась приехать навестить его, и сообщала, что уезжает с любимым человеком, которого встретила два года назад, оставляя маленькую дочь Кристу в дортмундском приюте. Просила простить, желала выздоровления, сожалела.

На невысказанный вопрос Маренн медсестра ответила, что Фриц еще не знает о содержании письма. Решив подождать, пока лейтенант окрепнет настолько, чтобы как можно спокойнее перенести удар, Маренн спрятала письмо в ящик своего стола. Но она немедленно послала одного из своих помощников в Дортмунд, чтобы забрать Кристу из приюта и привезти ее в Берлин.

— Зачем держать ребенка в приюте, когда отец жив. И скоро будет здоров, — объяснила она де Кринису. — Девочка пока поживет у меня. Фридриху будет легче узнать о жене, если дочка будет рядом. Да и моей Джилл этот ребенок станет облегчением — она немного отвлечется.

— Вы уверены, что лечение будет эффективным? — выразил сомнения де Кринис, читая медицинскую справку. — Он получил сильные ожоги, ранение высшей степени тяжести.

— Я уверена, — твердо сказала Маренн. — Мне все равно, что пишут его доктора. Мои долг — вылечить его. Ведь он был вместе со Штефаном. Подумайте, Макс, — голос Маренн дрогнул, — ведь это мог оказаться мой Штефан, если бы ему немного больше повезло. И вы считаете, — снова продолжала она настойчиво, — я могу позволить ему умереть? Нет, никогда. Он знал Штефана, он помнит его. Я сделаю все, чтобы вернуть этому парню нормальную жизнь и здоровье.

Лейтенант Фриц Зеллер открыл глаза и… увидел это лицо. Бледное, красивое лицо, обрамленное темными волнистыми волосами, — лицо его матери. Последние мгновения боя снова встали в памяти лейтенанта, а с ними — полные смертельной решимости глаза ефрейтора: «Я прикрою тебя. Иди…» Тот выстрел, последний выстрел танкового орудия, который он слышал, упав в воронку и теряя сознание. Выстрел, после которого пулемет, убивший до этого двух членов экипажа, замолчал навсегда.

От воспоминаний пронизывающая боль сковала сердце лейтенанта — он с трудом разжал обгоревшие губы и хрипло произнес:

— Он погиб, фрау. Он спас мне жизнь, но я не смог его спасти.

Женщина присела на край его постели, заботливо поправила одеяло.

— Я рада, что могу Вам помочь, — сказала она, — я все поняла еще там, под Белгородом, когда Вас доставили ко мне в госпиталь. У Вас нашли тогда его медальон и обрывок фотографии с указанием места захоронения. Вам удалось похоронить его?

— Нет, — в глазах Зеллера мелькнуло недоумение, — я думаю, он сгорел в танке. Водитель погиб первым, когда нас подбили и начался пожар, — он выпрыгнул из машины и попал под пулеметный огонь. Мы со Штефаном попытались открыть нижний люк, но его заклинило. Пулемет не давал нам высунуть головы. Его надо было подавить, — лейтенант облизнул пересохшие губы. Маренн протянула ему стакан с водой и, приподняв голову, помогла выпить. — Спасибо, фрау. Тогда Штефан сказал: «Я Вас прикрою, идите». Я понимал, что оставаться в машине для него — верная смерть, и не соглашался. Тогда он сказал мне: «Я ранен, я не могу идти». Действительно, снаряд пробил боковую броню и осколок серьезно ранил его в живот. Я должен был настоять, фрау. Я знаю, что я виноват, — лейтенант горестно замотал головой, — я должен был тащить его на себе… Я должен был. Но он был непреклонен. Он сказал: «Я тебя прикрою. Иди…» И, вставив в щель автомат, начал очередями стрелять по русским позициям. Мы ушли, а должны были умереть вместе с ним, фрау. Я никогда не прощу себе, что мы ушли…

Форма на нас уже загоралась. Надо было решать. Заряжающий вылез первым и тут же упал мертвым. Я еще не знал, что его убили, но как только я появился на броне… Я не слышал очереди, не видел пуль, только земля перевернулась, и все. Я дополз до воронки и, уже теряя сознание, слышал, как выстрелила пушка, наша танковая пушка, ее выстрел я бы различил из сотни. Пулемет замолчал. А потом грохнул взрыв. Взорвался бензобак, все превратилось в море огня… Больше я ничего не помню, фрау. Я не знаю, как попали к Вам эти вещи и кто положил их мне. Не знаю, как оказался в госпитале.

Помню только, ночью я на какое-то мгновение пришел в себя. Меня теребила девчушка в русском обмундировании, от неожиданности я едва не застрелил ее. Но она говорила что-то по-немецки, вроде того, что мы были с ней знакомы, я не помню, и пыталась вытащить меня из воронки… Вполне возможно, что все это был бред. Признаться, я ожидал оказаться в плену. И был удивлен, когда, очнувшись, увидел вокруг своих. Я никогда не прощу себе, фрау, — забинтованной рукой он, как мог, сжал пальцы доктора. — Простите меня. Простите, что я остался жив, а он…