Чтение онлайн

Она не хотела ничего дурного. Видит Небо, не хотела. Ну, разве что самую чуточку. Но Стевар пятится испуганно, и на лице его, открытом и честном, столь несвойственное парню выражение замешательства.

— Соня, прости, ради Волчицы, но ты же знаешь… Я не имею права… Мне нельзя…

— Да что ты ломаешься, как девка, которая в первый раз с парнем в кусты завалилась, — Соня мгновенно начинает злиться, и от этого говорит куда более грубо, чем ей самой свойственно, и она замечает, как шокируют подобные речи Стевара, — Что ты мне все твердишь, нельзя, нельзя… Ты мне друг, или кто? Да и потом, — она пожимает плечами, — ладно я была бы какой-то лазутчицей или кем-то посторонним, и ты опасался, что от меня может быть вред. Но ведь я же своя, из Логова, точно так же, как и ты. Что ты устраиваешь представление, как будто герой, обороняющий крепость от пиктского нашествия?

Она пыталась сдержаться, и все же злится не на шутку. Если бы сейчас она чуть лучше владела собой, то признала бы, что виною всему все та же глупая недостойная ревность, ревность к избранничеству Стевара. Но когда она вот так распаляется, то утрачивает способность мыслить трезво, а Стевар недостаточно опытен и мудр, чтобы суметь совладать с девушкой в таком состоянии. Растерянный, ошеломленный, он отступает на шаг и трясет головой.

— Соня, ну брось, ну я прошу тебя, давай оставим этот разговор. Мне запрещено говорить о внутренних делах Логова с кем бы то ни было, лично ты тут совсем ни при чем. Просто запрещено.

— И с каких это пор какие-то нелепые запреты тебя удерживают? А, Стевар? — Соня зло сплевывает прямо к его ногам. — Что-то раньше ты таким почтением к местным правилам не отличался. Бот что делает с человеком одна дурацкая церемония. Что, теперь вообразил себя избранным, да? Прикоснулся к великому? — Она уже почти кричит. Голос разносится в гулкой лесной тишине, и птицы примолкают в испуге.

Стевар морщится, словно от удара,

— Послушай, ну зачем ты так? Ну, что… ну я же не хотел, — бормочет он, сам толком не понимая, что говорит.

Но Соню уже не удержать.

— Мы с тобой были друзья, Стевар. Понимаешь, друзья. И это куда важнее, чем твоя непонятно откуда взявшаяся преданность горстке разряженных шутов в балахонах. Хочешь им служить, твое дело, хоть наизнанку вывернись. Но дружба — она дороже, понял? А если это не так, так открой рот и скажи как мужчина, что ты мне больше не друг, и покончим с этим. Ну, скажи! — и она вперивает яростный взор в несчастного оборотня, который, похоже, сейчас больше всего желает, чтобы земля расступилась у него под ногами и поглотила его без остатка. В таком состоянии свою подругу он не видел еще ни разу, но вместе с тем что-то заставляет его держать оборону, не уступая ни пяди.

— Нет, Соня, мы друзья по-прежнему. Но если ты мне друг, то ты должна понять…

— А я не понимаю! — выкрикивает она в запальчивости. — Да, так объясни мне!

Стевар умоляюще протягивает к ней руки.

— Понимаешь, служение — это такая вещь… когда Волчица избрала меня, когда она вошла в меня, я в первый раз за всю свою жизнь обрел что-то такое… Я даже не знаю, как выразить это словами. Это больше, чем семья, больше чем дом, это такое родство, может быть, как у ребенка в утробе матери, не знаю. Это важнее всего, понимаешь? — Он смотрит на нее с мольбой, словно действительно надеясь, что Соня его поймет. Но разумеется, она не хочет понимать. И еще хуже для нее, почти как нож в сердце, сейчас его восторг, смущенное лепетание, и эти слова о какой-то общности, семье… Обо всем том, о чем так тоскует она сама, и чего она лишена до сих пор.

Внезапным рывком, когда Стевар меньше всего того ожидает, погруженный в собственные переживания, она заходит ему под локоть, проводит молниеносный захват с подножкой и… валит парня на кустарник у него за спиной. Гибкие, прочные, но достаточно тонкие побеги клонятся под его весом, но кусты достаточно плотно растут, чтобы не сломаться и не прогнуться до земли, так что Стевар зависает в какой-то совершенно нелепой позе, полулежа и полностью утратив равновесие и контроль над ситуацией, а кинжал Сони уже впивается ему в гордо… Он чувствует, как острая сталь кусает кожу, и легкий ветерок, коснувшись надреза, причиняет острую боль.

— Ты… ты что? — Он судорожно машет руками, словно пытаясь за что-то зацепиться, но, разумеется, тщетно, а Соня слишком проворна, чтобы он мог ее ухватить. Она отпрыгивает на шаг, подальше от его ищущих рук… Но тут же новый укол кинжалом, значительно ниже.

— Еще раз дернешься, предупреждать больше не стану. Оставлю тебя без вот этого твоего богатства.

Еще один ощутимый укол, и Стевару действительно становится страшно. Не того, что Соня это сделает, нет, он по-прежнему не верит, что она на такое способна, но он боится ее самой. За все то время, пока они знакомы, он никогда не видел ее такой, никогда не видел этой маски у нее на лице, этих бледных, словно выцветших глаз, поджатых обескровленных губ. Должно быть, такой девушка является лишь своим врагам.

— Соня, ну ладно тебе, брось, — пытается отмахнуться он. — Что на тебя нашло, в самом деле?

— Не двигайся, — голос ее звучит тоже совершенно по-новому, безжизненный, сухой и ломкий, как осенняя трава.

Она легонько щекочет ему пах кинжалом.

— Либо ты сейчас, волчий выкормыш, расскажешь мне все, что я хочу знать, либо в следующий раз, когда заявиться к своей Мийне, тебе нечем будет ее порадовать.

Несколько мгновений Стевар молча смотрит на нее. Несколько бесконечно долгих мгновений… и в глазах его мудрость, которой не было прежде у этого простого парня, всю сознательную жизнь прожившего где-то на болотах в глуши Пограничного Королевства. Наконец, он произносит совершенно спокойным тоном, словно они беседуют в трапезной за кружкой эля, а вовсе не здесь, посреди леса в такой нелепой ситуации и с этим треклятым ножом…

— Ничего особенного не происходит, Соня. Просто дело в том, что в чужие храмы отправитесь не только вы, воины, должны ехать еще и жрецы из круга посвященных. Некоторые из них будут действовать с избранными воинами заодно, другие сами по себе. Это будет зависеть от каждого конкретного случая, как больше шансов преуспеть. Но сначала Оракул выбирал именно их, по двенадцать человек каждый день, то есть всего двадцать четыре, и столько же будет и вас. Для воинов избрание произойдет в полночь сегодня и завтра в главном храме. Вот и все, что я знаю. — Он вздыхает и пытается взглядом найти ее глаза, но ему это не удается, взор девушки ускользает, как стайка серебристых рыбок под поверхностью пруда. — Ну что, стоило оно того? Неужели то, что я сообщил тебе, было и впрямь настолько важно, чтобы разрушить давнюю дружбу?

Он не злится, нет. Скорее, в его голосе горечь недоумения. Он и впрямь не понимает, что нашло на его давнюю подругу, и тоскует по их отныне навсегда утраченной дружбе.

Но Соня, если и чувствует то же самое, если и испытывает какое-то разочарование оттого, что все с таким трудом выбитые ею сведения, оказались не стоящими и ломаного медяка, никак не дает этого понять. Сосредоточенно пожевав губами, она спрашивает:

— Скажи, а тебе известны все храмы, куда должны ехать воины?

— Пожалуй, что да. Желаешь, чтобы я тебе их перечислил?

Если в голосе Стевара и звучит насмешка, Соня делает вид, что не замечает этого.

— Нет, — она качает головой. — Просто скажи мне, какой храм среди всех считается самым худшим, самым опасным, ну, в общем, ты понимаешь… Какой?

Стевар надолго задумывается, и, наконец, изрекает.

— Они все один хуже другого, Соня. Самого худшего среди них нет, потому что они все таковы. В те, с которыми хоть что-то ясно, или где можно что-то узнать через официальных посланцев Волчицы с помощью даров, подкупа и так далее, будут отправлены совсем другие люди, не вы, опытные воины и маги. Нет. Если уж Волчица отправляет вас туда, то это значит, что никто, кроме вас, не справится. Так что худшего места просто не существует. Равно как и лучшего.