Чтение онлайн

Я отменила все встречи на вторую половину дня. Я позвонила Дмитрию.

— У меня есть план, — сказала я. — Встречаемся через час у входа. Форма одежды неформальная.

Ровно в два часа дня, за час до оглашения приговора, мы стояли на пороге нового, только что отстроенного здания. Это было не офисное здание и не производственный цех. Это был светлый, просторный, наполненный воздухом дом — первый корпус Благотворительного фонда имени Игоря Гордеева. Идею, которая когда-то была лишь мечтой, я воплотила в жизнь. Фонд должен был поддерживать молодых, талантливых инженеров, ученых и изобретателей — тех, в ком отец видел будущее страны.

Сегодня здесь было шумно и многолюдно. Мы проводили день открытых дверей и вручали первые гранты победителям нашего конкурса. Десятки молодых, умных, горящих своими идеями ребят. Они с восторгом осматривали лаборатории, оснащенные по последнему слову техники, спорили о будущем искусственного интеллекта, показывали мне прототипы своих изобретений. Их энергия, их вера в будущее, их страсть к созиданию были настолько заразительны, что я почувствовала, как эта волна чистого, незамутненного энтузиазма смывает с моей души последние остатки прошлого.

Я стояла на небольшой сцене в актовом зале и вручала дипломы победителям. Я смотрела в их счастливые, полные надежд лица. Вот юный гений из Новосибирска, придумавший новый способ очистки воды. Вот девушка из Томска, разработавшая уникальный протез руки, управляемый силой мысли. Я пожимала им руки, говорила слова напутствия, и в этот момент понимала, что именно это — настоящее наследие моего отца. Не акции, не заводы, не миллионные счета. А вот это — возможность давать старт новому, помогать талантам, инвестировать в будущее.

Мой телефон завибрировал в кармане в тот самый момент, когда я вручала гран-при — чек на разработку инновационного двигателя — команде студентов из Бауманки. Зал взорвался аплодисментами. Я извинилась, сошла со сцены и отошла в тихий коридор. На экране было имя «Анна Петрова». Я глубоко вздохнула и ответила.

— Говорите, Анна.

Я слышала, как за моей спиной гудит молодой, счастливый гул, как смеются победители, как их поздравляют друзья. Этот звук был саундтреком к моей новой жизни.

— Двадцать лет строгого режима для него, — прозвучал в трубке спокойный, бесстрастный голос Анны. — За мошенничество и организацию убийства. Восемнадцать для нее. Как соучастнице. С полной конфискацией имущества в пользу потерпевшей стороны. То есть, вас.

Она еще что-то говорила о деталях, о возможности апелляции, но я ее уже не слушала. Двадцать лет. Восемнадцать лет. Это были просто цифры. Абстрактные единицы времени, которые они проведут в серой, казенной реальности, расплачиваясь за свои дела. Я не почувствовала ничего. Ни радости, ни злорадства, ни облегчения. Просто точку. Жирную, черную, окончательную точку в самой страшной главе моей жизни.

— Спасибо, Анна, — тихо сказала я. — Спасибо вам за все.

— Это была честь для меня, Кира Игоревна, — ответила она.

Я закончила разговор и еще несколько секунд стояла в тишине пустого коридора. Потом я медленно развернулась и вернулась в гудящий, полный жизни зал. Ко мне тут же подбежал тот самый юный изобретатель из Новосибирска.

— Кира Игоревна! Спасибо вам! Вы не представляете, что это значит для нас! Это шанс… шанс изменить мир!

Он смотрел на меня сияющими, полными восторга глазами. И я улыбнулась ему. Искренне, тепло, от всей души.

— Я знаю, — ответила я. — Удачи вам. Миру нужны такие люди, как вы.

Я нашла в толпе Дмитрия. Он стоял в стороне, у окна, и смотрел на меня. Он все понял по моему лицу. Он подошел, молча взял меня за руку, и мы вместе вышли на улицу. День клонился к вечеру. Небо было чистым и пронзительно-голубым.

Мы не поехали домой. Мы просто долго ехали по городу, без цели, без маршрута. А потом Дмитрий остановил машину у одного из старых, тихих парков. Мы вышли и молча пошли по заснеженным аллеям.

— Все закончилось, — сказал он, нарушив долгое молчание.

— Да, — кивнула я. — Закончилось.

— Что ты чувствуешь?

Я остановилась и посмотрела на него.

— Ничего. Пустоту. И… легкость. Словно я много лет несла на плечах огромный, тяжелый камень и вот только что его сбросила.

— Потому что сегодня ты сделала правильный выбор, — сказал он. — Ты выбрала не прошлое, а будущее. Не месть, а созидание. Твой отец гордился бы тобой.

Мы стояли посреди заснеженного парка. Снег медленно падал с деревьев, укрывая землю чистым, белым покрывалом. Дмитрий шагнул ко мне и притянул в свои объятия. Я уткнулась лицом в его теплое пальто, вдыхая его родной, знакомый запах.

— Что теперь? — прошептала я.

— А теперь мы будем жить, — ответил он. — Просто жить. И поедем в Японию. Весной. Смотреть, как цветет сакура.

Я подняла голову и посмотрела в его любящие, серьезные глаза. И я знала, что он говорит правду. Война была окончательно и бесповоротно окончена. Впереди была жизнь. Долгая, счастливая, настоящая. И я была к ней готова.

Год. Триста шестьдесят пять дней. Иногда мне казалось, что пролетела целая жизнь, спрессованная в этот короткий, немыслимо плотный отрезок времени. А иногда, что прошел всего один, бесконечно долгий, туманный день, начавшийся с того страшного пробуждения в оскверненной постели и закончившийся только сейчас.

Сегодня была годовщина смерти отца. Год с того дня, как рухнул мой старый мир. Но погода, словно в насмешку над законами драмы, была безупречной. Яркое, по-осеннему пронзительное солнце заливало золотым светом сад нашего загородного дома, отражалось в спокойной, как зеркало, воде озера. Воздух был чистым, прохладным и пах прелой листвой и дымом — Дима с утра разжег камин.

Я стояла на террасе с чашкой горячего чая в руках и смотрела на эту умиротворяющую картину. Боль никуда не ушла. Такая боль не уходит никогда. Она просто меняет свою природу. Из острого, режущего лезвия, кромсающего душу на части, она превратилась в тупой, ноющий шрам. Он навсегда останется со мной, как напоминание о том, через что я прошла, о том, кого потеряла. Но он больше не кровоточил. Он больше не мешал мне дышать, жить, чувствовать.

Судебный процесс завершился три месяца назад. Он был громким, грязным и безжалостным, как и предсказывала Анна. Адвокаты Вячеслава и Элеоноры до последнего пытались выставить меня обезумевшей от ревности интриганкой. Они выливали на меня ушаты грязи, препарировали мою личную жизнь под микроскопом, пытаясь найти хоть малейшую трещину в моей броне. Но против железобетонной стены из фактов, документов и свидетельских показаний их усилия были тщетны.

Приговор был суровым и справедливым. Вячеслав, как организатор убийства и мошенничества в особо крупном размере, получил двадцать лет колонии строгого режима. Элеонора, чье сотрудничество со следствием в итоге было признано вынужденной попыткой спасти себя, восемнадцать. Их имена, некогда сиявшие в списках самых завидных женихов и самых элегантных женщин столицы, теперь стали синонимами предательства и позора. Их жалкая империя лжи, построенная на костях моего отца, рухнула, погребая их под своими обломками.