Чтение онлайн

Открытие, в какой бы сфере деятельности оно не происходило, всегда препятствует окостенению системы, создавая, как уже упоминалось, новые технологические и социокультурные ниши. Так фотопленка открыла обширную область художественного, а электроника — технологического творчества, препятствуя осуществлению марксистской схемы сверхдоминирования и соответствующего упрощения структуры социальных отношений.

Живые системы возникли на базе неживых — косных, как их называл В.И. Вернадский, — и содержат неживые компоненты. Закон развития косной системы заключается в росте энтропии, живой — в сокращении скорости роста энтропии. Это несоответствие — общая причина кризисов. По мере накопления мортмассы структура системы становится все более жесткой. Это в равной мере относится к биологическим, социальным и метаэкологическим системам. Окостенение системы не может быть преодолено иначе как ее разрушением. Однако по мере того, как система становится все более живой, необходимость в разрушении отпадает. Обновление становится нормой и уже не требует бесконечных жертв.

Устойчивое развитие скорее всего может быть достигнуто в области духа — системы, освобожденной от косного компонента, — постепенно вовлекая социум и биосферу. Метаэкологическая система на первых порах предоставляла человеку столько свободы, что он вступал в единоборство с богами. Еще библейский Авраам решался спорить с богом и даже одерживал верх, как в памятном споре о Содоме и Гоморре. Со временем, однако, система, повинуясь своим законам, все больше подавляла человека, убеждая его в собственном ничтожестве и заставляя вспоминать о прошлом как о золотом веке. Судьба неотвратима — это свойство системы. Однако Прометей освободил людей от провидческого дара, сам сделавшись его жертвой. Тем самым людям была предоставлена если не свобода выбора, то по крайней мере свобода поиска — отслеживание судьбы методом проб и ошибок. Древняя эра прошла под знаком такого рода свободы.

Подвластность олимпийских богов слепой судьбе была предметом насмешек со стороны христиан, которые (как свидетельствует, к примеру, Корнель в «Полиевкте») противопоставляли ей всесилие библейского бога. Однако система не может беспредельно подавлять свободу своих компонентов — это самоуничтожение. Милосердный сын божий принес себя в жертву, чтобы освободить человека от кармической вины и открыть перед ним перспективу прощения — обратимости судьбы во времени. Рождение прощающего бога было, таким образом, началом новой эры.

Радикальные выступления против термодинамической предопределенности дали череду этических, эстетических и сексуальных революций, которые всегда свершались во имя свободы (протоэго в последнем случае; сексуальные контрреволюции утверждали свободу метаэго) и дали естественную периодизацию истории европейской культуры, вобравшей разнородные элементы, способные вновь раскрыться веером течений философской мысли. Мы уже упоминали о древнейших общеарийских элементах в культуре запада и востока. Махабхарата — восточный аналог Илиады, а Рамаяна — Одиссеи. Зороастр проповедовал в Бактре, а услышали его на берегах Мертвого моря.

Разделение философии на «западную» и «восточную» относится к более позднему времени и состоит в утверждении противоположных моделей существования — борьбы на западе, равновесия на востоке. Если восточный нравственный идеал заключался в следовании «среднему пути», то на западе тех, кто «средину соблюдают» считали ничтожными: Данте не нашел для них места ни в раю, ни в аду.

Западное мировоззрение основывалось на постоянстве сущностей, стоящем за иллюзорной изменчивостью явлений, вере в абсолютное, восточное — на непрерывном изменении сущего, иллюзорности постоянства и относительности веры (в Махаяне эта установка называется «суньята»). Западная этика противопоставила хорошее плохому, восточная утверждала их единство. Западное представление о свободе отождествлялось с исполнением желаний, восточное — с освобождением от желаний.

Взаимопроникновение идей происходило во все времена и во многом объясняет, как мы уже отмечали, разнообразие точек зрения внутри греческой философии, ее динамизм. Однако еще более высокой степени синкретизма достигло христианство, в рамках которого стало возможным обоснование диаметрально противоположных концепций жизненного пути.

Христианская философия жизни освоила элементы платонизма, а веретено (колесо) Фортуны оставалось излюбленным образом средневековой литературы. Пассивизм, «восточный» элемент христианского учения, в средние века сочетался с безрассудством крестоносцев и безудержным экспериментаторством алхимиков. Иисус не одобрял суетной активности (в Нагорной проповеди и в эпизоде с Марией и Марфой), которая губит душу. Но он же учил, что, зажегши свечу, не ставят ее под сосудом, но на подсвечнике, и светит всем в доме. Кто же боится погубить свою душу, тот и погубит, а кто не боится — спасет. Значение этого принципа было осознано уже в новое время, и блестящую иллюстрацию к нему дал Гете своей интерпретацией средневекового Фауста.

Эпоха Возрождения стала торжеством платонизма как светской философии жизни (протекавшее параллельно богословское возрождение — классическая схоластика Альберта Великого и Фомы Аквината — опиралось на Аристотеля). Ее логическим завершением было сформулированное Спинозой представление о свободе как осознанной необходимости. Сама же необходимость вытекает из закономерностей развития системы, определяющей судьбу отдельных элементов. Однако уже в рамках позднего Возрождения — раннего барокко произошел раскол, ознаменовавшийся возвращением странно преображенных средневековых фигур — Фауста, Дон Кихота, Дон Жуана, Гамлета. Именно они стали героями нового времени, оттеснив на задний план Геракла, Ахилла, Орландо и христианских святых.

Модель борьбы порождает героя. Классическая культура есть культ героя, о котором поют песни, рассказывают легенды, пишут романы. Герой древности — сильный человек, исполняющий волю богов или веление судьбы, т. е. работающий на систему. Это Персей, Геракл, Тесей, уничтожающие чудовищ, бывших тотемов. Однако со временем в герое появляется новая черта — приступы безумия, заставляющего бросить вызов системе (судьбе, воле богов, необходимости и, конечно, последнему врагу — смерти). Безумные, безответственные поступки, бывшие уделом слабых женщин — Евы, Пандоры, Софии, Елены — начинают совершать мужчины. Безумствуют Геракл, Ахилл, Аякс, Орландо. У исторических героев наблюдается склонность к эпилепсии, которой были подвержены Цезарь, Магомет и Наполеон. Вспомним, что безумием древние считали противостояние судьбе. Макбет, следующий предписаниям судьбы (озвученным тремя ведьмами), выглядит подонком. Бросив вызов судьбе (идущему на приступ Бирнамскому лесу), он превращается в героя. Это герой нового типа, сражающийся не на стороне системы, а против нее.

Фольклорные стрелки-супермены Робин Гуд, Гамелин, Адам Белл, запечатленные Чосером, Джонсоном и Шекспиром, послужили прототипами целой плеяды благородных разбойников, от кальдероновского Эйсебио до Карла Моора, Лары и Дубровского, бросавших вызов системе из лесной чащи, с каледонских скал, с пиратских кораблей. В конце XIX — начале XX в. их заметно выродившиеся потомки нападали на старух-молочниц и ростовщиц, возмещая недостаток мужества высокопарным философствованием, заимствованным у Шопенгауэра и Ницше.

Философы нового времени, обобщая духовный опыт романтического бунтарства, выступили против системы Платона почти с тех же позиций, что и его прижизненные оппоненты-киники. Эта философия жизни исходит из уникальности жизненного опыта, не подлежащего систематизации, фиктивности сущностей и утверждения свободы как выламывания из системы. Чередование платонических и кинических периодов определяет неровный ритм европейской истории.

В рамках платонизма сформировалось представление о подобии всех систем — космоса, социума, человеческой души, — управляемых общими системными законами — Ананкой, Фортуной, или как бы их ни назвали. Свобода виделась в превращении необходимости во внутреннюю потребность. Логика платонизма вела человечество прямым путем в идеальное государство, руководимое мудрецами, которые постоянно спасают народ от ими самими придуманных врагов, врут благодарным соотечественникам во их же благо, предают огню вредные сочинения Гомера, Гесиода и прочих бесполезных авторов, выводят новую расу стражей-роботов обоего пола, обдуманно скрещивая их между собой и с их помощью подавляя малейшие признаки волеизъявления граждан.

Средневековые и возрожденческие утопии, от Августина до Мора и Бэкона, следуют той же схеме (только философов все чаще заменяют технократы), и лишь Рабле начертал на стенах Телемской обители: «Делай, что хочешь».

Противостоящая платонизму философия свободной воли (древняя магия — Протагор — киники — романтики — экзистенциалисты) выявила упрощающее воздействие системы на человека, связывая преодоление необходимости с развитием человеческой личности, тем самым поднимающейся над животным существованием. Доведенная до логического завершения, философия воли ведет к разрушению системы, на обломках которой личность оказывается никому не нужной, а существование абсурдным. Ведь деструктивные действия приносят удовлетворение лишь при наличии карающей их системы.