Чтение онлайн

Бросая свою страну в водоворот Северной войны, Петр твердо полагал, что продолжает дело, начатое его славными предшественниками Александром Невским, Иваном Грозным – равно как его отцом, царем Алексеем Михайловичем. Войскам последнего довелось в свое время, как мы помним, брать и Дерпт, и Ниеншанц, и осаждать Ригу. Общий план кампании был, таким образом, вполне традиционным для русской стороны. Взять приступом или воинской хитростью Динабург, Кокнес, Дерпт, перерезать коммуникации противника и, наконец, запереть его в цитаделях Ревеля и Риги – примерно таким образом планировали свои действия царские полководцы прежних лет. Примерно так же замыслил новую ливонскую кампанию и царь Петр, так она и пошла, ни шатко ни валко, не доставляя до поры до времени беспокойств ни европейским стратегам, ни даже шведскому королю – вплоть до масштабной и для многих в Европе неожиданной катастрофы шведского войска при Полтаве. После 1709 года, положение существенно изменилось. На место успехов и неудач в стычках и боях на далекой окраине тогдашнего цивилизованного мира пришли поистине крупные победы. В июле 1710 года, русские войска вступили в Ригу, немного позднее был занят Ревель.

Вернув себе прибалтийские земли, которые он рассматривал как древнюю российскую вотчину, Петр I, кстати, вовсе не собирался вычеркивать из их истории периода средневековой независимости. Напротив, памятуя, что Ливония искони входила в состав Священной Римской империи, он обратился к австрийскому императору с предложением подтвердить перешедший к нему, Петру I, по праву завоевателя, статус члена этого имперского сообщества «германской нации». Простодушное – а может быть, и лукавое – предложение русского царя вызвало в Вене изрядный переполох и вызвало сформулированный самым деликатным образом отказ. «Дело в том, что имперские чины боялись видеть между собою сильного северного царя», – справедливо заметил А.С.Пушкин в подготовительных текстах к Истории Петра Великого.

Ну, а затем началось нечто совсем неожиданное. Армия московского царя покатилась на запад, разоряя по очереди владения, которыми Швеция располагала на южном берегу Балтийского моря, и демонстрируя немецким князьям свою впечатляющую мощь. Российские войска продвигались по Мекленбургу, Померании, Голштинии, Дании, русские генералы распоряжались в крупнейших балтийских портах, а сам Петр в 1716 году возглавил объединенный русско-англо-голландско-датский флот, готовившийся к массированному нападению на южную Швецию. В том же 1716 году, Петр I выдал свою племянницу Екатерину Иоанновну за герцога Мекленбургского. Свадебные торжества проходили в Данциге, где царь успел войти в роль хозяина.

Казалось, Россия близка к тому, чтобы войти уважаемым членом в «концерт европейских держав», но тут начались неприятные сюрпризы – на этот раз, уже для российской стороны. Морская коалиция распалась еще до выхода судов в море. Англия, а вслед за ней и Голландия – то есть те две державы, по отношению к которым Петр не питал ничего, кроме искренней симпатии – стали вести себя все более враждебно, в конце же концов перешли на сторону Швеции. За ними, но более осторожно последовали и другие, менее сильные, в первую очередь – германские государства. Поведя взглядом по сторонам, Московия увидела на лицах европейских свидетелей своих подвигов не приятные мины, но гримасы испуга и враждебности. Осталось вести себя более осторожно – и заканчивать начатую войну почти в одиночку. Первые мирные переговоры со шведами начались в 1718 году на Аландских островах. Через несколько лет был подписан Ништадтский мир, по которому «новая Россия» приобрела прибалтийские провинции от Риги до Выборга. По большому счету, именно с этого времени, с 1721 года, и пошел отсчет «эры Петербурга».

Далеко идущим западноевропейским проектам Петра, вроде соединения каналом Фионского и Немецкого (то есть Балтийского и Северного) морей, создания базы русского флота в мекленбургском Висмаре, или же зоны беспошлинной оптовой торговли нашими товарами в голштинском Киле, не суждено было сбыться. Что же касалось выхода к Балтийскому морю, то целесообразность его обретения не подвергалась сомнению ни одним серьезным аналитиком того времени – за исключением, разумеется, шведов.

На первых порах, Петр I по разным каналам доводил до сведения шведского двора просьбу уступить хотя бы скромный участок балтийского побережья, в обмен на разумную земельную или денежную компенсацию. В качестве приемлемого объекта указывалась Нарва, «или меньше, Новый шанец» (то есть Ниеншанц). Документы свидетельствуют, что на первых порах взгляд Петра вовсе не был прикован к устью Невы. Правильнее будет сказать, что обретение выхода к морю виделось для Петра наиболее вероятным в пространстве между пока недосягаемыми для русских Выборгом и Ревелем – а именно, в Нарве, Ниеншанце, либо же на каком-то участке между ними, охранявшемся крепостями Копорье и Ям. Следуя этой стратегии, русские войска избрали в качестве первого объекта для нападения Нарву (1700). Встретив отпор, наши войска перегруппировались, залечили полученные раны, и вскрыли шведскую оборону побережья Финского залива по линии Нотебург (1702) – Ниеншанц (1703) – Копорье (1703) – Ямбург (1703) – и, наконец, «железная Нарва» (1704).

Внутренняя логика этих действий была ясна современникам и нашла себе отражение в целом ряде документальных свидетельств. Так, в составленном Иосифом Туробойским описании триумфальных ворот, поставленных по случаю торжественного въезда в Москву в 1704 году Петра I, в качестве «свободителя Ливонии», Нарва была представлена змием, посаженным Свейской державой «на стрежение Ижерския земли». С другой стороны, известно, что Петр переименовал Нотебург непосредственно после его взятия в Шлиссельбург – то есть «Ключ-город», в знак того, что им отопрутся и другие лифляндские города (и, кстати, тут же пожаловал А.Д.Меньшикова губернатором не только ингерманландским, но и лифляндским). Что же до перечней городов, охранявших выход к Финскому заливу и взятых русскими войсками, редкий панегирик эпохи обходился без перечисления «неприступного Ноттенбурха, междоречных Канцов, сугубокрепостной Нарвы», и прочая, и прочая, в том или другом порядке.

Как видим, российская сторона предпочитала решать ингерманландские и лифляндские проблемы вместе – или, как сейчас стали говорить, «в одном пакете» – причем порядок решения отдельных задач особого значения не имел. Положение изменилось – сначала для одного царя, и лишь затем, постепенно и не без внутреннего сопротивления, для круга его ближайших сподвижников – поздней весной 1703 года, когда на топких, казавшихся непригодными для сколько-нибудь обширного строительства землях при невском устье был основан Город святого Петра. Психологические причины этого поворота ясны отнюдь не до конца; повидимому, мы не ошибемся, предположив в порядке первого приближения, что, осознав невозможность единовременной перестройки огромной страны, Петр загорелся идеей заложить на никому до него не принадлежавших, очищенных в той мере, в какой это было возможно, от исторической традиции землях, невиданный город, от которого ни в каком случае нельзя будет отказаться, и который, вне зависимости от воли позднейших властителей России, будет вечно нести отпечаток личности своего великого основателя.

После его основания, Петр в случае неудачного поворота военных действий (в особенности до Полтавской победы) готов был уступить многое из завоеванного в Прибалтике – пожалуй, практически все – за исключением Петербурга. В случае крайней необходимости, он был готов даже внести обильное отступное за Петербург, о чем сообщал целый ряд заслуживающих доверия мемуаристов. Однако на Петербурге все уступки заканчивались: Петр был готов отстаивать его до буквально последнего своего солдата. «…О Питербурхе всеми мерами искать удержать за что-нибуть; а о отдаче оного – ниже в мысли иметь», – такими словами заключил Петр свою «Записку об условиях мира со Швециею», написанную в 1707 году. Ну, а потом положение изменилось, и речь пошла уже о том, чтобы заселить и обустроить новооснованный парадиз.

В имени нового города прослеживается скрещение нескольких традиций. Прежде всего, это – старинный обычай языческих, а вслед за ними и христианских владык нарекать новооснованный город в Свое имя. В этом отношении мы можем назвать Рим, получивший свое название по имени легендарного Ромула, ряд Александрий, основанных македонским завоевателем, а также и Константинополь, в русской письменности иногда несший имя Константинграда, который получил свое название по имени императора «Второго Рима», славного Константина. В панегирической литературе петровского времени можно легко отыскать сравнения русского царя со всеми тремя названными государями древности.

Далее, можно припомнить и получивший достаточное распространение у немцев и их скандинавских соседей обычай называть крепости или замки в честь основавших их суверенов. Примеры многочисленны и очевидны: от шведской Карлскроны – до более близкого нам курляндского Фридрихштадта. Правда, в случае Северной Европы речь все же шла, как правило, об укреплениях, лишь позднее перераставших в города. Однако и в случае Петербурга последовательность событий была именно такой. Как мы помним, заложенная на Заячьем острове крепость первоначально именовалась Санкт-Питербурхом. Затем это имя было распространено на весь город, поставленный в устье Невы, за крепостью же закрепилось близкое к имени города, однако не совпадавшее с ним вполне, название Петропавловской. Вполне объяснимый и отнюдь не уникальный для севера Европы ход событий попросту оказался предельно ускоренным – как, собственно, все мысли и действия Петра I.