Чтение онлайн

97. Слышишь, как именует меня брат твой Понтиан? Он величает меня и родителем, и учителем, и домовладыкою — он часто так меня называл, так же обращался он ко мне и незадолго до кончины своей, а затем <…> Я мог бы предъявить и твое собственное письмо сходного содержания, если бы решил, что ради него стоит хоть на миг придержать воду. Мне гораздо больше хотелось бы представить суду последнее — хотя и недописанное — завещание твоего брата, в коем он поминает меня с превеликим уважением и почтением; однако же Руфин не допустил окончательно приготовить и заверить это завещание во избежание постыдного для себя лишения наследства — хотя он был тестем Понтиана лишь несколько месяцев, но цену за каждую его супружескую ночь заломил весьма высокую. Да притом он еще и совещался с не знаю уж какими халдеями, 127 выгодно ли выдает дочь замуж, а те, как я слыхал, отвечали — и зачем это не оказалось неправдою! — что через несколько месяцев первому ее супругу суждено умереть, а все остальное, касающееся наследства, по всегдашнему своему обыкновению, сочинили так, чтобы угодить заказчику. Но воистину по воле божьей пришлось ему, словно слепому зверю, лишь попусту щелкнуть зубами, ибо Понтиан после прискорбного своего знакомства с Руфиновой дочкой не только не назначил ее своею наследницею, а даже и не отказал ей по завещанию ничего порядочного, только ради пущего ее позора отписал ей денариев на двести полотна, давая этим понять, что не по забывчивости ее обошел, но в правом гневе своем назначает ей достойную ее цену.

А наследниками в этом завещании, как и в предыдущем, читанном здесь ранее, он назначил мать и брата. Вот на брата-то — до сей поры еще, как видишь, недоростка! — Руфин прямо-таки по-военному пошел приступом все с тою же осадною дочкой: он принялся подпихивать и навязывать бедному мальчику женщину, много старшую его годами, да притом совсем еще недавно бывшую женою родного его брата. 98. Вот так-то юнец, замороченный ласкательствами продажной девки и прельщенный гнусными приманками отца ее, едва дождавшись, пока брат испустит дух, сразу же оставил мать и перебрался жить к дядюшке, где без нас ему вольнее было продолжать начатое, ибо Эмилиан весьма расположен к Руфину и всегда рад ему помочь, — ну да, вы уже и сами мне подсказываете, что добрый дядюшка лелеет еще и кой-какие собственные надежды, ибо знает, что ежели племянник умрет без завещания, то он — скорее в согласии с буквою закона, чем с действительною справедливостью, — а все же будет его наследником. Ей-богу, не хотелось мне самому такое говорить, не пристало скромности моей выволакивать на свет всеобщие молчаливые подозрения — и зачем только вы мне это подсказали? Однако же, если уж говорить по правде, Эмилиан, то многие весьма дивятся, с чего это ты вдруг обнаружил столь сильную родственную приязнь к мальчику именно после смерти брата его Понтиана, хотя прежде того был настолько мало с ним знаком, что частенько даже при встрече лицом к лицу не признавал родного сына родного твоего брата. Зато теперь до того ты с ним ласков и покладист, до того портишь его своим баловством, до того попустительствуешь, что сам же подтверждаешь наихудшие по сему поводу подозрения. От нас ты его получил невинным отроком, а теперь воротил причастного всем порокам: под нашим попечением он ходил к учителям, а теперь во всю прыть удирает от них в притон, пристойными друзьями брезгует, водится с распоследними забулдыгами и — в его-то годы! — только и живет, что в застольях меж чарками и девками! В доме твоем он сущий домовладыка, он и челядью помыкает, и на пирах председательствует; но кстати он еще и завсегдатай гладиаторских игр, 128 а об именах гладиаторов, и кто с кем дерется, и кто кого ранил, — все это он узнает, как положено благородному юноше, прямо от их хозяина. Разговаривает он теперь не иначе как по-финикийски, разве что изредка вставляя выученное от матери греческое словцо, а говорить по-латыни не хочет, 129 да уже и не умеет: ты сам только что слышал, Максим, какое вышло гнусное позорище, когда этот мой пасынок и брат Понтиана, юноши столь красноречивого, чуть ли не по слогам еле-еле прогундосил что-то тебе в ответ, когда ты спросил, действительно ли мать подарила им все то, что она им подарила, как я уже рассказывал, по моей настоятельной просьбе.

99. А потому я зову в свидетели тебя, Клавдий Максим, и вас, заседатели совета, а также вас, вместе со мною и ради меня представших пред судейским амвоном: 130 знайте, что в безнравственном и мерзком поведении этого мальчишки надобно винить дядюшку его и уповательного его тестя, а я после всего случившегося буду полагать, что мне просто повезет, ежели подобный пасынок отряхнет с выи своей ярмо попечительства моего и мне не придется более заступаться за него перед его же матерью! Именно так, ибо я чуть не позабыл, как совсем недавно, когда Пудентилла после смерти сына своего Понтиана занемогла и задумала писать завещание, то я долго с нею спорил, убеждая ее не лишать младшего сына наследства за все бесчестные оскорбления и обиды, которые пришлось ей от него претерпеть. Я всячески просил и молил ее уничтожить это суровое завещание — а оно, вот как бог свят, было уже составлено! — и наконец даже пригрозил, что ежели она не сделает по-моему, то я с нею разведусь: лишь бы оказала она мне сию милость, лишь бы одолела благодетельством своим порочность сына, лишь бы избавила меня от всякой ко мне злобы и зависти — и я не отступался, покуда она этого не исполнила. Конечно, жаль, что вот теперь я уврачевал тревогу Эмилиана, ошеломив его столь неожиданною новостью — ты только погляди, Максим, как изумили его мои слова, как он замер, потупив очи долу! А все потому, что ожидал совершенно иного, и не без оснований, ибо отлично понимал, насколько обижена женщина на сына за его клевету и насколько привязана ко мне за мою услужливость. У него был повод опасаться даже меня, ибо всякий человек, хотя бы и равнодушный к любым наследствам, как равнодушен к ним я, мог бы, однако же, и не отказаться отомстить подобным способом столь непочтительному пасынку. Именно такие опасения главным образом и подстрекнули их к обвинению, ибо по алчности своей они возомнили, будто все наследство оставлено мне одному — и просчитались. От этого-то страха я и избавляю вас на веки вечные, ибо воистину душу мою нельзя смутить никакими наследствами и никакими надеждами на отмщение: я всегда был и буду одинаков. Вот потому-то, когда я, вотчим, заступился пред разгневанной матерью за дурного пасынка, как только родной отец мог бы заступиться пред мачехою за наилучшего из родных сыновей, — потому-то я тогда и удовольствовался не ранее, чем умерил — слишком умерил! — радушную ко мне щедрость благородной моей супруги.

100. Подай-ка, письмоводитель, сюда это самое завещание, составленное матерью уже в пору вражды ее с сыном, — дай его мне, которого кое-кто именует грабителем и который выпросил и выговорил каждое написанное здесь словечко. Вели, Максим, распечатать свиток, и ты обнаружишь, что наследником назначен сын, а мне отказана уважения ради только какая-то, даже не знаю какая, мелочь — просто на случай, чтобы ежели что приключится с женою, не оказалось бы, что в завещании ее мужнино имя вовсе никак не названо. И ты тоже возьми и погляди завещание матери твоей, погляди, не обойден ли в нем кто-нибудь из ближайших наследников. Обойден, не так ли? Действительно, наипреданнейший муж из наследования исключен, зато наивраждебнейший сын назначен наследником. А на самом-то деле даже и не сыну достанется это наследство, но пойдет оно на Эмилиановы затеи, и на Руфиновы свадьбы, и на пьяных твоих дармоедов и захребетников! Возьми же, говорю, о наилучший из сыновей, возьми этот свиток, отложи хоть ненадолго материнские любовные письма, а лучше почитай ее завещание — ежели она и написала что-нибудь, будучи как бы в умопомешательстве, то ты найдешь это именно здесь и в самом начале, ибо здесь значится: «Сын мой Сициний Пудент да будет мне наследник». Да уж, кто бы такое ни прочитал, всякий решит, что завещательница повредилась в уме, всякий спросит: неужто тебе наследует тот самый твой сын, который во время похорон своего брата пытался с помощью нанятых им молодых негодяев выгнать тебя из дому, что ты же ему и подарила? неужто это тот самый твой сын, который так горевал и сокрушался, узнавши, что в братнином завещании ты назначена ему сонаследницею? неужто это тот, который тогда сразу покинул тебя в скорби твоей и печали и поскорее сбежал из объятий твоих к Руфину и Эмилиану? тот, который после повсюду о тебе клеветал, а с дядюшкиной помощью перешел уже от слов к делу? тот, который затрепал имя твое в судах? который покушался принародно обесчестить тебя твоими же письмами? который избранного тобою мужа, в коего ты — он тебя и этим попрекает! — прямо-таки до смерти влюблена, — который этого твоего мужа обвиняет в уголовном преступлении? Огласи, милый мальчик, прошу тебя, огласи завещание — так тебе гораздо легче будет доказать, что мать твоя и вправду безумна! 101. Почему же ты отнекиваешься, почему отказываешься — теперь, когда наконец-то уже не надобно тебе беспокоиться о материнском наследстве? В таком случае я слагаю этот свиток, Максим, к твоим стопам и клятвенно заявляю, что впредь отнюдь не буду любопытствовать, какие завещания пишет Пудентилла! Пусть в следующий раз он сам, ежели ему угодно, постарается умилостивить свою мать, а мне после всего, что я успел для него выпросить, больше стараться незачем — хватит с меня! Он теперь человек взрослый, сам себе хозяин, вот пусть сам и сочиняет к ней оскорбительные письма, а после пусть сам и укрощает ее гнев: умел браниться, умей и мириться. Я же сейчас доволен уже и тем, что не только совершенно оправдался во всех предъявленных мне обвинениях, но и вырвал главный корень, от коего пошло это судебное дело, — начисто выкорчевал злобную зависть к этому вожделенному наследству.

Однако же, чтобы ни о чем не умолчать, я хочу прежде окончания моей речи опровергнуть еще один облыжный извет. Вы тут сказали, будто я-де получил от жены большие деньги и купил-де на них роскошное поместье, которое и записал на себя. А я вам говорю, что куплен был клочок земли за шестьдесят тысяч, и не на мое имя, а на имя Пудентиллы: имя Пудентиллы записано в купчей и от имени Пудентиллы был уплачен налог за именьице. Здесь присутствует государственный мытарь, взимавший этот налог, — почтенный муж Корвиний Целер, здесь же присутствует и опекун женщины, узаконивший покупку, 131 — муж безупречной строгости и честности, Кассий Лонгин, коего я называю с неизменным моим к нему уважением. Спроси его, Максим, чью купчую он заверил и за какую ничтожную цену приобрела зажиточная женщина этот клочок земли? (Показания Целера и Лонгина.)

Ну что, верно я сказал? Значится хоть где-нибудь в этой купчей мое имя? Неужто же самая цена за эту горстку земли кому-то внушает зависть? А если бы и так, то неужто даже и эти деньги достались мне?

102. Что же у тебя теперь осталось, Эмилиан, чего бы я не опровергнул? Суди сам! Удалось ли тебе ясно указать, какая мне была корысть от моего чародейства? и зачем понадобилось мне привораживать Пудентиллу приворотными зельями? и много ли я стяжал от нее ради своей пользы? Или было мне на пользу то, что предпочла она дать мне вместо богатого приданого ничтожное? Вот уж поистине дивное чародейство! Или ворожил я для того, чтобы она вернее пообещала своим сыновьям, что приданое это воротится к ним, а не останется у меня? Что уж тут добавить к такой ворожбе! Или чтобы она по моему же наущенью подарила сыновьям большую часть собственного своего имущества — хотя прежде нашего супружества отнюдь не являла к ним таковой щедрости! — а мне из этого самого имущества не уделила ничего? Сколь же сильны мои заклинания, а лучше сказать — сколь тщетны благодеяния! Или я околдовал ее, чтобы она в завещании, которое писала, гневаясь на сына, назначила наследником этого самого сына, весьма ей неугодного, а вовсе не меня, весьма ей любезного? Да, вот этого я добился с большим трудом, тут колдовал особенно ретиво!

Вообразите, что судьею в вашем деле не Клавдий Максим, беспристрастный блюститель справедливости; вообразите на его месте иного судью — неправедного и жестокого, ко всякому обвинителю благосклонного, до всякого осуждения охочего: изобретите ему способ, изыщите ему хоть сколько-нибудь правдоподобный повод, чтобы вынести желательный для вас приговор, — попросту сочините, наконец, что-нибудь, придумайте, как отвечать, ежели он задал бы вам эти же самые вопросы. А поскольку всякое покушение непременно имеет предшествующую ему и объясняющую его причину, то ответьте вы, твердящие тут, будто Апулей покусился прельстить Пудентиллу чародейными своими приворотами, — ответьте, чего же он от нее добивался, зачем старался? Пылал ли он вожделением к красоте ее? Нет, это вы сами отрицаете. Или хотя бы жаждал ее богатства? Нет, это отрицает брачное соглашение, отрицает дарственная, отрицает завещание — из всех помянутых записей очевидно, что муж не только не был обуреваем жадностью, но сурово отвергнул все щедроты жены. А ежели так, то какая еще остается причина?

Что же вы приумолкли — неужто лишились языка? Где тут это грозное начало вашей ябеды, сочиненной от имени моего пасынка? Вот оно: «Я вручаю суду твоему, государь Максим, сего обвиняемого, коему вчиняю нижеследующее обвинение». 103. Почему же ты не добавил: «а вчиняю я обвинение учителю моему, вотчиму моему, заступнику моему»? Но что же там дальше? «…Повинного в премногих и явных злодеяниях». Так укажи из премногих хоть одно, укажи из явных хоть сомнительное! Да что уж там, на каждый из ваших попреков я отвечу попросту в двух словах — послушай и сочти. «Чистишь зубы» — извини чистоплотность. «Смотришь в зеркало» — положено философу. «Сочиняешь стишки» — сие дозволяется. «Изучаешь рыб» — вослед Аристотелю. «Святишь деревяшку» — Платон надоумил. «Берешь жену» — согласно закону. «Старшую годами» — обычный случай. «Домогаешься богатства» — проверь приданое, припомни дарственную, прочитай завещание!

Итак, ежели все изветы я изничтожил и всю клевету опровергнул, ежели не только не повинен я ни в каком преступном деянии, но даже ни в каком худом речении, ежели не умалил я чести философии, которая дороже мне собственного спасения, но, напротив, всячески поддержал сию честь и не дал пасть седмигривому шелому ее, 132 — ежели все так и есть, как я говорю, то могу я со спокойною душою твоего обо мне суждения почтительно дожидаться, а державного твоего осуждения отнюдь не бояться, ибо воистину мне не столь горько и страшно было бы услышать от проконсула обвинительный приговор, чем от столь доброго и праведного мужа хоть малейший укор.

Я сказал.

METAMORPHOSEON

LIBRI XI

SIVE

ASINUS AUREUS

Перевод M. Kyзмина

133

1. К рассказу приступаю, чтобы сплести тебе на милетский манер 134 разные басни, слух благосклонный твой усладить лепетом милым, если только ты не презришь взглянуть на египетский папирус, исписанный острием нильского тростника, 135 чтобы ты подивился на превращение судьбы и самых форм человеческих и на их возвращение обратным поворотом в прежнее состояние. В немногих словах — сам-то я кто.

Аттический Гиметт, Эфирейский перешеек и Тенара Спартанская, 136 земли счастливые, навеки обессмерченные еще более счастливыми книгами, — были моей древней колыбелью. От них в награду я с отрочества получил аттическое наречие. Скоро я прибыл в столицу Лациума; 137 с огромным трудом одолел я, не имея никакого руководителя, местный язык.

Вот почему прежде всего я умоляю не оскорбляться, если встретятся в моем грубом рассказе чужеземные и простонародные выражения. Но сама эта смесь наречий соответствует предстоящим превращениям, к рассказу о которых мы приступаем. Начинаем греческую басню. 138 Внимай, читатель, будешь доволен.