Чтение онлайн

Определение местоположения источника звука обычно относят к характеристикам слухового ощущения. Но повторю ранее сказанное: если один и тот же по физическим параметрам звук длительностью в 1 мс приходит в левое ухо на одну тысячную секунды раньше его появления в правом ухе, мы определяем, что слышим только один звук, который как бы идёт с левой стороны. Нужно различие в три-пять миллисекунд, чтобы услышать два звука. [292] На каком основании мы можем решить, что различия в тысячные доли секунды, позволяющие нам определять местоположение источника звука, мы ощущаем, а не, скажем, мыслим («бессознательно умозаключаем», как говаривал Г. Гельмгольц)? Вообще время – это отдельное свойство бытия предметов и личности? Мы его ощущаем, воспринимаем или вычисляем? Переживание одновременности, длительности, временной последовательности, длящегося настоящего, равно как чувство приближения времени наступающего события – это всё ощущения или что-то иное? С помощью какого критерия это можно решить? Надеюсь, сказанного достаточно, чтобы признать: нельзя однозначно определить, отражает ли данный процесс не­кое отдельное свойство или нет.

И кто скажет, почему, например, простота объекта, или симметричность, или его осмысленность не являются отдельным свойством? Например, для того, чтобы понять произнесенное слово, его надо услышать. Но услышанное слово – это уже восприятие данного слова. Допустим. А восприятие отдельной фонемы в этом слове – это ощущение или восприятие? Осознание того, что предъявленное слово связано с речью, а не просто какой-то случайный звук – это ощущение? В общем, не представляю, как можно в принципе решить, что мы имеем дело именно с ощущением, а не чем-либо иным.

Утверждение о первичности ощущений вводит, вроде бы, в принятую классификацию элемент иерархии. Но этим лишь еще более все запутывает. Для последователей такого взгляда не важно, что ещё А.А. Ухтомский уверял: простые ощущения, о которых стали говорить только после Д. Юма, «есть, в сущности, абстракция, более или менее полезная аналитическая фикция, тогда как реальный и живой опыт имеет дело всегда с интегральными образами». [293] А У. Джеймс писал: «Ни у кого не может быть элементарных ощущений самих по себе. С самого рождения наше сознание битком набито множеством разнообразных объектов и связей, а то, что мы называем простыми ощущениями, есть результат разборчивости внимания, которая часто достигает высочайшего уровня». [294] И не важно, что гештальтисты, школа Д.Н. Узнадзе и многие другие исследователи экспериментально опровергали первичность ощущения в чувственном опыте человека. Пусть А.Ш. Тхостов провел блестящий анализ, доказывающий, что «порождение отдельного конкретного соматического ощущения не выводимо из наличной ситуации» и что “телесные” ощущения человека во многом зависят от его сложившихся мифологических представлений. [295] Ну, и что? Раз ощущение первично, – значит, оно действительно первично.

Даже несмотря на то, что в онтогенезе ребёнок ещё не умеет выделять некоторые простейшие отдельные свойства, а уже выделяет предметы. К. Коффка подчёркивал: младенец на втором месяце жизни ещё не воспринимает синий цвет, но ему уже знакомо лицо матери [296] (хотя лицо непрерывно меняется в зависимости от освещения, используемой косметики, движений как матери, так и самого ребёнка и пр.). Более поздние и более строгие исследования говорят о том, что уже пятидневные младенцы зрительно отличают лицо матери от лица похожей на неё незнакомки, а голос матери опознаётся сразу с момента рождения. [297] Трёхмесячные дети способны каким-то образом различать пол одетых в белые халаты незнакомцев, о чём свидетельствуют различие их голосовых реакций на мужчин и женщин. [298]

Приверженцам обсуждаемой позиции столь же не важно, что более сложные восприятия осуществляются обычно лучше и легче, чем выделяются простые ощущения. Так, Н.А. Бернштейн отмечал, что наши представления о работе слухового аппарата таковы, что определение абсолютной высоты звука – более простая операция, чем определение соотношения высот. Однако людей с развитым относительным слухом гораздо больше, чем с абсолютным. Более того, пишет Бернштейн, известны случаи, когда люди, напрочь лишенные даже относительного слуха, т.е. вообще, вроде бы, не способные отличить высокий звук от низкого, обладают гораздо более сложным речевым слухом: прекрасно воспроизводят все оттенки речи и даже недурно подражают провинциальным говорам, рассказывая анекдоты. [299]

Да, конечно, у психологов были свои основания говорить о первичности ощущения. Ведь младенцы, ещё находясь в утробе матери, получают сенсорные впечатления, хотя высшие функции у них еще явно не развиты. Действительно, можно доказать, что мозг таких младенцев уже принимает сенсорную информацию и на неё реагирует. Но как узнать, что младенцы при этом действительно нечто ощущают, а не просто их организм автоматически реагирует на сенсорные раздражения? (Вот, например, мнение Х. Дельгадо «новорожденные человеческие существа лишены сознания». [300] ) Почему именно ощущают, а не воспринимают? Может, они при этом ещё и мыслят, пусть по-младенчески? Первичность ощущения подтверждается также, например, существованием таких нарушений зрения, когда человек способен различать свет и тени, но не способен различать форму предметов. Предметное зрение (восприятие) первым нарушается и последним восстанавливается. Однако подобные рассуждения ровным счётом ничего не доказывает. Например, если у телевизора отключить антенну, то нарушается передача осмысленного изображения, хотя на экране телевизора могут появляться какие-то световые пятна. Ну, и что? Нельзя же из этого делать какие-то выводы об отличии ощущений и восприятий у телевизора или телезрителя! Может, ощущение – это просто категориальная ошибка, как считал, например, Г. Райл [301] ?

Думаю, сказанного достаточно, чтобы, по крайней мере, усомниться, что мы имеем критерий отнесения того или иного явления к классу ощущений. С другими процессами дело обстоит не лучше. Ограничусь лишь корот­кой ремаркой по поводу такого психического процесса, как внимание. Внима­ние характеризуется в учебниках рядом противоречащих друг другу свойств, например, распределенностью, переключаемостью и концентрированностью. Вряд ли кому-нибудь известно, на каком основании эти противоречащие свойства объявляются принадлежащими одному процессу, а не являются тремя самостоятельными и независимыми процессами. Но этого мало. Произвольное внимание практически отождествляется с сознанием. Животные, по предположению, лишены сознания. Представьте, однако, с какой концентрацией собака смотрит на совершенно не нужную ей палку, которую хозяин сейчас кинет в море, какую проявляет готовность бросится за ней и принести ее снова к ногам хозяина. Как решить, существует ли на самом деле у собаки произвольное внимание?

Иногда говорят, что внимание и память – это особые сквозные процессы, пронизывающие все остальные психические процессы. Еще одна загадочная клас­сификация внутри существующей! Как мы можем определить в реально­сти, что имеем дело со вниманием, а не с чем-нибудь иным, если внимание всегда присутствует? И, кстати, а почему восприятие – не сквозной процесс? В реаль­ном опыте оно тоже никогда не может быть отключено. А если человек нечто воспринимает, то это не может не повлиять на другие идущие одновременно процессы. Легко убедиться, что и мышление невозможно исключить из катего­рии сквозных процессов –попробуйте лишь ни о чем не думать.

Очевидно, также, что классификация психических процессов не полна. Существует множество явлений, которые не втиснуть в предложенные классы. Как, например, должны быть классифицированы такие феномены, как понима­ние, вчувствование, переживание, научение, интерференция, стресс и многие другие? Вот пишет блестящий культуролог М.С. Каган: «Достаточно сравнить различные обобщающие описания человеческой психики, которые даются в учебниках, … чтобы убедиться, как эмпиричны, произвольны и бессистемны выделяемые авторами способности и свойства психики: иногда современные психологи придерживаются восходящей к античной традиции и «узаконенного» в школе Лейбница деления духовных сил человека на мыслительную, эмоциональную и волевую, но чаще всего расширяют этот набор, добавляя те или иные дополнительные психические механизмы, по произвольному выбору автора – например, ощущение, память, воображение или какие-то другие; некоторые учёные разделяют эмотивную сферу на эмоции и чувства, другие выделяют бессознательное, а третьи – исверхсознательное. Вместе с тем в этих простых перечнях рядополагаемых психических явлений оказываются «забытыми» … то фантазия, то любовь, почти всегда вера и всегда вкус, и эстетический, и художественный». [302]

В общем, нет никаких оснований видеть за существующей классификацией описание реально существующих самостоятельных процессов. Это утверждение зачастую вызывает взрыв негодования. Б.Г. Ананьев, – говорят мне, например, – написал замечательную книгу «Теория ощущений», а теперь, мол, утверждается, что ощущений как таковых вообще нет?! И, выходит, зря многие другие замечательные психологи писали работы по психологии мышления – предмет их исследования тоже не существует. Сразу отвечу: я не это имею в виду. Замечательные психологи писали действительно замечательные и очень полезные книги. Они исследовали вполне реальные феномены. Дело в том, что критикуемая классификация имеет определенную пользу, например, как классификация экспериментальных процедур, которыми пользуются психологи. Сами испытуемые – участники экспериментов – всегда способны различить мнемические задачи, когда требуется что-либо вспомнить (в таких случаях говорят, что в эксперименте изучают процессы памяти: запоминание, воспроизведение, забывание), сенсорные задачи, когда они должны сообщить, почувствовали ли они, что они что-то видят, слышат, ощущают (в таких случаях обычно говорят, что в эксперименте изучается процесс ощущения), перцептивные задачи, когда испытуемые стараются отчётливо осознать, что именно им предъявлено (тогда речь идёт о восприятии), или когда они решают логические задачи или задачи на понимание предъявленного текста (тогда говорят о мышлении), или они просто должны на чём-то сконцентрироваться и сосредоточенно наблюдать (концентрация внимания) и т.п. Поэтому работы психологов, посвященных той или иной экспериментальной процедуре, способам решения людьми тех или иных задач могут иметь непреходящее значение. Не их работы, а принятая классификация психических процессов лишена какого-либо реально понимаемого теоретического смысла.

Если чехарда и путаница присутствует в базовой терминологии, то все остальные психологические термины заведомо определены ещё хуже. Как, например, определить, что такое характер или самоактуализация, если мы не знаем, что такое личность? Впрочем, некоторые термины определяются операционально и потому вполне однозначно. Но, к сожалению, и это мало что дает, потому что тогда они определенны, но во многом бессмысленны. Характерный пример – известное определение А. Бине: «Интеллект – это то, что измеряет мой тест». Бине шутил, но более внятного определения интеллекта до сих пор не существует. В.В. Никандров вообще считает, что «для психологии терминологическая неясность и неразбериха – норма» и полагает, что «субъективность терминов предопределена предметом науки». [303] Думается, однако, что дело не в предмете, а в нерешенности вечных проблем и, как следствие, в отсутствии хорошей теории.