Чтение онлайн

— Должен я позвать танцовщиц?

— Зови.

Индус скрылся в боковую дверь.

Явилась какая-то отвратительная старуха и отдернула завесу от двери. Показался целый хоровод женщин, одна за другой, разряженных как божки, окруженных чуждым опьяняющим ароматом — постарше, лет около шестнадцати, с заплывшими жиром лицами и — помоложе, только что вышедшими из детства. Они двигались скользящей, томной походкой, стройные и странные, как орхидеи, эти причудливые цветы-животные, между другими цветами… Самые молодые, готовые к расцвету и сладкой любви, точно боясь, что лишатся этого…

Все они, проходя, приветствовали его своими накрашенными губами, говоря что-то нежно, шёпотом, похожим на дуновение горячего ветра.

— Хочешь знать, о чем они говорят? — спросил сидевший на корточках Рамигани. — Они говорят: избери меня своей рабыней, мой любимый, свет неба и поток счастья! Позволь мне быть ковром для ног твоих, — чашей, из которого ты пьешь! Позволь мне посидеть на твоих коленях, избраннейший из сынов человеческих, и разреши мне покачивать опахало над тобой, когда светит полуденное солнце… Послушайся моего голоса, зовущего тебя; — голоса моего сердца, сжигаемого тоской по тебе. Милый, послушай меня!..

— Это очень красиво, что они говорят, эти девы твоей страны. Но ты знаешь, что слова любви не переносят перевода. Немой друг— не друг. Я же люблю музыку человеческого голоса… Нет ли среди женщин во дворце такой, которая хотя бы немножко умела говорить на каком-нибудь европейском языке?

— Нет, саиб.

— Правда?

— Совершенная правда, саиб.

— Я думаю, однако, что ты лжешь, мой друг, — сказал Брингер и посмотрел прищурившись на индуса.

— Не лгу, саиб. Здесь, во дворце, есть, точно, одна женщина, которая немножко говорит по-английски, но…

— Но?

Лицо индуса побледнело от презрения.

— Но она недостойна того, чтобы ее имя осквернило твои уста, саиб. Ее муж умер!

— Я — европеец, Рамигани!

Рамигани поднял руки ко лбу.

Медное лицо было мертво.

— Хочешь ты ее видеть, саиб.

— Да. Хочу видеть!

Индус взглянул на него. Брингер улыбался, как человек, которому скучно. Движением руки Рамигани удалил всех женщин, ушел и тотчас же вернулся. Ему следовала девочка.

Это был жалкий, грязный ребенок, с голодными глазами и узкими плечами, испуганный, боязливый. Одно слово из уст Рамигани повергло ее, точно тряпичный узел на землю. Она простерлась на полу, касаясь лбом камня, дрожа, словно птенчик. Ее иссиня-черные волосы были в беспорядке.

Брингер встал. Его европейские чувства были оскорблены. Но сожаление взяло верх.

— Встань, дитя, — сказал он.

Ребенок встал и скрестил руки, так что ладони лежали на плечах. Потом он прижался к стенке, полуоткрыв рот, с испуганным лицом.

— Рамигани сказал мне, — продолжал Брингер, — что ты немножко умеешь по-английски.

Девочка молчала и продолжала глядеть на него.

— Отвечай, дрянь, — прошептал Рамигани.

— Да, — произнесла девочка, как во сне.

— Кто она? — спросил Брингер тихо у слуги.

— Она дочь одного богатого человека. У ее отца было больше рупий, чем волн в реке, саиб.

Поэтому ее обвенчали с одним старым раджей. Она принесла ему в приданое богатство своего отца. Раджа умер, и оставил это богатство своему сыну. Тело покойного сожгли на берегу священного Ганга. Его вдова, которой тогда было семь лет, стояла там и чувствовала боль гнева и презрения за то, что боги отняли у неё мужа и сделали ее отщепенцем общества. Она хотела броситься в огонь и ей не следовало мешать. Но нашелся дурак, кто ее удержал и отвел в дом, где чужестранные женщины призревают и растят вдов-детей, отщепенцев, для того чтобы наказать этим мир. Оттуда ее и привел наш господин. Зачем? Прихоть заставила его дать госпоже в прислуги ту, которая сама когда-то была женой раджи. Принес ворону в дом…

— Вот что, Рамигани, — и я хочу ее себе в прислуги, бывшую жену раджи. Вели ее вымыть, причесать, дай ей красивое и чистое платье и мягкие туфли, какие вы носите. Потом приведи ее ко мне, чтобы она была моей подругой…

Брингер покинул комнату, раньше, чем Рамигани успел ему что-нибудь ответить.

Спустя час, сидя за чертежом гробницы, он услышал звук тихо отворившейся двери. Он обернулся. На пороге стоял Рамигани. Он толкнул девочку за плечо и ушел. Этим движением он одинаково презирал и женщину, и мужчину.

Брингер разглядывал ребенка, как редкое растение, загадочный минерал или особенное животное. Видно было что девочка долго побыла в воде: ее темная кожа лоснилась, волосы были еще мокры; длинные косы делали узкое лицо еще уже. Ей дали тёмно-синее платье, доходившее до колен. На ногах обуты были мягкие сандалии. Никаких украшений на ней не было.

На маленьком личике не заметно было ни счастья, ни заботы, ни надежды, ни страха. Только безграничное чувство неловкости владело ею.

Брингер невольно улыбнулся.

— Как тебя зовут, — спросил он дружески.

Прошло немного времени, прежде чем девочка ответила. Казалось, будто она должна была прежде отыскать нужные слова, словно она забыла, что у неё когда-то было имя и теперь представлялось странным, что кто-то этим именем интересуется.

Она сказала так, как будто это ей причиняло боль;

— Мать назвала меня «Несчастьем», а отец звал меня «Лишней». Белые женщины звали меня: Мирой.

— Обращались ли с тобой хорошо белые женины? — спросил Брингер.

Девочка посмотрела на него, как бы не понимая вопроса. Потом произнесла:

— Они отдали меня радже.

— Я хочу тебя тоже звать Мирой, — сказал он, подбадривая ее. — Это имя подходить к тебе. Поди сюда, дитя, не бойся. Ты должна остаться здесь и разделять мое общество. Представь себе, что ты маленькая птичка, которую я нашел. Хочешь?

— Ты приказал, саиб, — прошептала девочка.

Она была напугана. Ничего на свете ей не хотелось, кроме как умереть. Сообразив, что она должна была развлекать, собрала она все свое бедное искусство.

— Хочешь ты, чтобы я танцевала, саиб? Или хочешь, чтобы я спела тебе?

Брингер приблизился к ней. Западный человек смотрел безмолвно и растроганно на это несчастное существо чуждого мира, смотрящее на него как животное, знающее, что оно должно умереть.

Брингер погладил ее по голове, повторив несколько раз это нежное движение, точно брат, ласкающий маленькую сестричку, желающий ее утешить и не знающий, как это сделать.

Он подумал о своей жене.

— Да, если бы ты была здесь. Тебе достаточно было бы только войти в дверь и улыбнуться, достаточно было протянуть красивым движением свою руку, и эта душа была бы твоей. Ты поговорила бы с нею о солнышке, луне и звёздах и конец был бы тот, что Мира плакала и смеялась бы, полюбив тебя.