Меж двух океанов
Шрифт:
Мимо лачуг мексиканских бедняков, мимо безжизненных участков земли мы возвращаемся из Куикуилько. Мы не смогли удержаться от того, чтобы не вылезть из машины и не попробовать пройтись собственными ногами по такой огромной надгробной плите из базальта. Чуть дальше мы увидели кучку элегантно одетых людей. Мужчины размахивали тросточками, дамы обводили руками горизонт и осторожно, чтобы в предательских трещинах лавы не поломать каблучки, переходили с одного места на другое. Затем, видимо приняв решение и бросая опасливые взгляды на трещины, они направились к сверкающему лаком лимузину.
— Это они выбирали себе участок, — сказал наш проводник. — Знаете, иметь необычную виллу на лаве и из лавы — это сейчас очень модно в высших кругах мексиканского общества.
На каждой мексиканской монете обязательно выбит орел, сидящий на опунции. Даже на пятидесятипенсовом сентенарио, который содержит тридцать семь с половиной граммов чистого золота и еще недавно был в обращении.
Не будь в Мексике этой опунции — попала, — посещение очередной из ближайших пирамид для первооткрывателя с фотоаппаратом было бы сущей пыткой. Дело в том. что пирамиды Солнца и Луны в Теотнуакане самые что ни на есть нефотогеничные сооружения. Если бы не опунции, то на всем обширной окрестности не сыскать ничего, что могло бы послужить хоть каким-то фоном для снимка.
Обе пирамиды стояли здесь задолго до того, как сюда пришли ацтеки. Пришельцы были так поражены их размерами, что строительство пирамид отнесли на счет богов. Это подтверждается и названием Теотпуакан — «место, где живут боги» (теотль в наречии науатль означает «бог», гуа — глагол «иметь», а кай — «место»). Зато эти пирамиды не произвели ни малейшего впечатления на потерявших десятую часть своих солдат испанцев, которые двигались мимо пирамид 7 июля 1520 года при отступлении из Теночтитлана. У них и без того хлопот хватало. Они были окружены тысячами индейцев, и на следующий день под Отомпаном предстояла битва, которая решала, быть им или не быть. Поэтому в своих хрониках они и не оставили о пирамидах никакого упоминания.
Сегодня в Теотнуакане царит оживление. Дело в том, что пирамида Солнца, построенная в честь бога дождя Тлалока, держит рекорд: это самая большая искусственная гора в Америке. Ее основание занимает площадь чуть меньшую, чем основание пирамиды Хеопса в Египте. Уже одно это стоит четырех галлонов бензина, которые расходуют на пути к ней из столицы восемь цилиндров американского автомобиля.
Сооружение это и в самом деле импозантное. Оно должно было вызывать в верующих ощущение собственного ничтожества, когда на их глазах священники, восходящие к статуе Солнца, почти исчезали в небе. Его размеры производят умопомрачительное впечатление и по сей день, хотя оно наполовину ниже, чем величественный Хеопс на Ниле. Если встать на первую ступень у подножья пирамиды, то вершина ее не видна. А сверху, оттуда, где некогда стоял гигантский монолит бога Солнца, издали сиявшего золотым и серебряным панцирем, не видно, что делается внизу. Либо этот удивительный эффект был умышленно рассчитан изощренными архитекторами, которым важно было, чтобы человеческие жертвы, возводимые к богам по ступеням, не видели, что ждет их наверху, либо их следует заподозрить в том, что при закладке первого камня они позарились на кусок больший, чем способны были проглотить.
Дело в том, что смелый угол, под которым пирамида устремляется от основания к небу, примерно в четверти высоты прерывается уступом и дальше продолжается куда менее смело. После третьего такого перерыва твердо убеждаешься, что пирамиду обманули, что вершина ее скорее круглая, чем пирамидальная. Может, подходил к концу строительный материал? Не хватало рабочей силы? А может быть, причины престижного характера у высоких духовных особ были настолько основательны, что лучше было начать жертвоприношения на более скромной пирамиде, чем ни на какой. Вряд ли когда-нибудь будет дан ответ на эти вопросы. Пирамида Солнца упорно молчит, довольная тем, что спустя много веков ее освободили от земли, которой она была засыпана, и от растительности, которая буйно ее покрывала.
Под пирамидами процветает оживленная торговля. Жители близлежащей деревеньки Сан-Хуан-Теотиуакан, построенной из камней пирамид, специализировались на выжигании фигурок бога Тлалока в самых различных видах, на обработке белоснежного оникса, черного обсидиана и зеленоватого нефрита. Они предлагают экскурсантам только что изготовленные «древние» фигурки богов (разумеется, подлинные!) и пепельницы в виде карт для игры в бридж (разумеется, подлинные!), а также гладенькие фигурки осликов, сов и черепах, на любой вкус… Самое же декоративное из всего Теотиуакапа — это Сьюдадела, лежащая несколько в стороне от обеих прославленных пирамид. Она напоминает заброшенное военное стрельбище, со всех сторон обнесенное валами. В северном конце его находится храм Кетсалькоатля. С фасада, которым время пощадило больше, чем все остальное, на свет божий выползают змеи. Как им и положено, они добросовестно скалят зубы на посетителей, за головой у каждой из них раскрывается одинадцатилепестковый стилизованный цветок, напоминающий брыжи господ консулов вроде тех, что изображал Рембрандт.
Только глазницы их слепо зияют. Ни одному из торговцев, торгующих буквально горами вулканического стекла, не пришло в голову высечь из него несколько дюжин змеиных глаз и вставить их в глазницы, которые испокон веков вселяли страх б индейцев.
Сегодня путешественник одни. Во взятом напрокат «форде» он катит на юго-запад через Санта-Pocу, торопливо обегает галереи монастыря в Пустыне Львов — Desierio fie!os Leones, радуется приятным видам еловых лесов, которые так напоминают Бескиды, и вот он уже в Толуке. Сегодня пятница, базарный день, на базаре множество пестрого народа и еще более пестрых ваз, великолепно глазированны у кувшинчиков, блюд, чашек, блюдец, тарелок. Шоколадный глянец разлился по всей площади, разве можно утаить такую красоту от ока кинокамеры и фотоаппаратов! А путешественник— один, и поэтому обвешан фотоаппаратами, как новогодняя елка игрушками. Он перетаскивает с места на место тяжелый штатив с тяжелой кинокамерой, чем и привлекает внимание торговцев и собравшихся поглазеть мальчишек, пока двое ребят не смилостивились над ним и не избавили его от изнурительных обязанностей носильщика. Одного из них затем он берет с собой в машину и после выдачи соответствующей мордиды продолжает свой путь, потому что «Пемекс» провозглашает, что на 72-м километре or центра Сокало он встретит вторую круглую пирамиду в Мексике. «Других, простите, у нас в запасе нет».
И в самом деле: в долине речушки Хахальпа он сворачивает с шоссе и едет до тех пор, пока не доберется по ухабам к стаду овец. По всей окрестности разбросаны невысокие пригорки, двадцать, а может, и тридцать зеленеющих холмиков.
— Это все пирамиды, сеньор! — выдает мальчонка тайну далекого прошлого. — Они еще не выкопанные. Вон только на той работают!
Она стоит среди пасущихся овец, охраняемая обнаженными лезвиями листьев агавы магей и улыбающимся пастушком в маленьком круглом сомбреро. Три каменных пояса сжимают ее, словно обручи бочонок, одна-единственная лестница ведет на выступающую вершинку, нигде ни малейшего признака скульптуры, даже змеи не охраняют ее.
Из долинки под пирамидой появился человек в белых полотняных брюках. Он, словно шмель, движется от кактуса к кактусу, просовывает длинный хоботок меж лезвий их листьев-кинжалов, затем поворачивает хобот в сторону кожаного меха, болтающегося у него за спиной, и переходит к следующему колючему растению. Ах, вот оно что! Шмель — это тлачикуэро. Из пронзенных сердец магея он старательно высасывает сладкий сок агуамиель. Хоботок — это вовсе не хоботок, а кокоте, узкая продолговатая выдолбленная тыква с отверстиями на обоих концах Без нее сладкий сок никак не добыть из родничка, прорубленного в мякоти растения, которому столь безжалостно пускают кровь. До завтра сок в мешке из коровьей кожи прокиснет, а послезавтра он уже будет пьянить людей, для которых пульке милее пива и вина, дороже любого нектара на свете.
— Когда откопали эту пирамиду? Не знаю, сеньор, не знаю, — отвечает «шмель», растерянно опускает «хоботок» к земле, выпуская при этом на траву литр сладкого сока. — Но те, кто строил эту пирамиду, пульке уже знали. Они научились пить ее от тольтеков, сеньор, за это я ручаюсь головой!
И он погрузил хоботок в соседний магеи.
Когда Кортес во время похода на столицу Мексики захватил Чолулу, в ней было примерно около ста тысяч жителей и более четырехсот храмов. Кортес приказал все их снести и пообещал, что на месте каждого из языческих храмов он построит храм католический. Еще немного, и он выполнил бы свое фанатическое обещание. Сегодня Чолула вместе с окрестностями не насчитывает и десяти тысяч жителей. Зато в ней сто шестьдесят католических храмов. Верующие Чолулы могут каждый день молиться в другом храме, и только к рождеству они управятся со всеми.
— Когда будем возвращаться из Пуэблы, нужно будет этот набожный город сфотографировать!
Легко сказать «сфотографировать», но откуда? Ведь небоскребов в Чолуле нет.
«На холме над городом возвышался храм, оттуда открывается хороший вид».
Мы взбираемся по бесконечной лестнице. Пришло же кому-то в голову заставлять людей подниматься для исповеди на такую высоту! Но мы не пожалели, что взобрались на самый верх. Город со всеми его башнями и башенками, с куполами храмов был весь как на ладони. Впереди, на самом горизонте виднеется снежная шапка Попокатепетля, вправо его двойник Истаксиуатль. Хорошо еще, что Кортесу не пришло в голову построить католические храмы на их пиках. Величественный Попокатепетль без телеобъектива не снять, это ясно. Ну что ж, пошли домой, в Мехико.